Скорачи - Владарг Дельсат

Я его понимаю, потому что враг может быть где угодно. Правда, и куда мы идем, я не знаю, но так как мне все равно, то даже спрашивать не буду. Погода напоминает летнюю, но впереди у нас осень, зима, как мы их переживем-то, учитывая, что я почти голая, да и Сережа не сказать, что одетый. Наверное, я тороплюсь, до осени еще дожить надо, а у нас сплошная неопределенность. Тороплюсь я, наверное.

— Значит, предполагаем, что это Белоруссия, — произносит Сережа. — Идем мы с тобой на восток, там, по идее, наши. Раньше или позже определимся на местности, и можно будет что-то придумать. Героизмом мы с тобой не занимаемся, наша задача — выжить. Вопросы?

— Как ты скажешь, так и правильно, — сообщаю я ему в ответ, действительно так думая. — Напугало меня все это, одно дело фильмы…

— Другое — реальность, — кивает любимый. — То есть план вчерне принят.

— Ага, — киваю я, вздыхая. — Нет, чтобы деток лечить, теперь мы сами детки, да еще в такое время…

— Будешь ты еще деток лечить, обещаю, — твердо говорит мне Сережа, и я ему верю. Верю, потому что он не может ошибаться.

Наверное, что-то сломал во мне этот ров, полный убитых людей и детей. Никогда их столько не видела, а тут голые тела — это так страшно, просто не рассказать как. Невозможно объяснить, насколько страшно мне такое видеть, я же врач… педиатр! Я лечу детей, и каждый из них как мой, а тут такое. И от понимания этого хочется плакать, но плакать нельзя: пока я не знаю, что с сердцем, сильные эмоции мне запрещены.

— Пойдем, родная, — поднимается на ноги Сережа. — Надо хоть до воды какой дойти, тут речушек должно быть много, надо помыться да воды набрать.

— Да, помыться — мысль хорошая, — отвечаю я ему. — Ибо сколько я не мытая, никто не знает.

Сережа идет вперед, я поспеваю за ним, а лес полон птичьего гомона. Насколько я помню, это как раз хорошо. Потому что нас за врага не воспринимают, хотя надо любимого спросить, он лучше знает. Он вообще все лучше знает, потому что я городская, а вот Сережа себя ведет так, как будто в лесу родился. Это так необычно, но он же офицер, наверное, их так учат.

Мы идем, кажется, не спеша, при этом Сережа видит все. Остановившись у куста, он быстрыми движениями обирает его, ссыпая ягоды в невесть откуда взявшуюся черную пилотку. Хотя понятно, откуда она взялась: автомат же не в воздухе висел, значит, тот же фриц с ним и одеждой своей поделился. Ягоды вкусные, но любимый себе их не берет, а попытку поделиться мягко пресекает. Он… Он это для меня?

Вот что странно — того фрица не хватились, хотя тело я, конечно, замаскировал как смог, но самого его не хватились, как не было его. Как будто он возник из небытия, специально, чтобы поделиться оружием и припасами, чего просто не бывает. Значит, ситуация сложнее или же я просто чего-то не понимаю. В свою очередь, это значит, что преследования можно не ожидать, что тоже хорошо.

Варенька моя ягоды лопает, но явно не понимает, почему я ей все отдал, а все просто: сначала она должна быть накормлена, особенно этими самыми ягодами. А вот через часик встанем мы на привал подольше и, наверное, посмотрим, что там у фрица в рюкзаке кроме двух гранат. Еда точно должна быть, значит, и пообедаем, а потом и ночлегом озаботимся.

Верил бы я в сказки, посчитал бы себя сверхудачливым или еще кем-то, но в такие сказки я не верю. Пропал фриц и никто ничего — такого не бывает, особенно учитывая, что он каратель. Много чего не бывает на самом деле: и бросок финки метров с пяти, и все остальное. Потому что бросать нож — это не только глазомер, но еще и мышцы, которых у этого тела нет. Но при этом я двигаюсь так, как после училища, и, главное, спокойно воспринимаю обстановку вокруг себя. Ну, Великая Отечественная, ну и что… Так не бывает. Варя себя в руках держит, это заметно, но ее должно было размотать так, что ни одна сила воли не утянет. Лет двенадцать ей на вид, ребенок-ребенком, но какие-то признаки уже есть. Да и красивая она, аж дух захватывает.

Вот, кстати, и речка, скорей ручей. Воды набрать хватит, помыться, хоть частично, — тоже. Ну и встать здесь на часок-другой… Впрочем, уже и о ночлеге нужно подумать, если мы буром на партизан не выскочим. Ну а что, сказка так сказка! Тут, кстати, тоже зависит, в сорок третьем, по-моему, целые области партизанские были, так что, кто знает…

— Помойся, родная, я посторожу, — предлагаю я Вареньке, она только вздыхает. Ну да, студеная вода, тут бойлера нет.

— Спасибо, Сережа, — и голосок у нее нежный такой, ласковый.

Развязывает подол, выскальзывая из платья, и тут я вижу то, чего раньше не заметил, — по крайней мере тело точно били — отметины характерные имеются, а Варенька моя вздыхает еще раз и лезет в воду, тихо взвизгнув. Ну, тут ничего не поделаешь… Кстати, солдатский сидор у фрица — такой же нонсенс, как и гуляющий эсэсовец, которого никто не ищет. Но факт есть факт, и мыло я в нем нахожу…

— Мыло возьми, — протягиваю я обнаруженный кусочек хозяйственного мыла. В наших условиях любое сойдет.

Вообще, содержимое сидора, который я поначалу за рюкзак принял, очень мне игру в поддавки напоминает: портянки, которые и за полотенце сойдут, хлеб, две банки чего-то пока не известного, табак в варианте махорки, насколько я чувствую, сало, патроны и фляга. Да еще снятая с фрица еще одна… В общем, живем. О, даже спички есть, надеюсь, не «гомельдрев» из известного анекдота. Даже котелок есть. Внутри сидора? Смешно, да. Как будто кто-то собрал нам этот сидор для того, чтобы нам комфортнее было. Кстати, из запасных портянок можно чуни сделать. Будет неидеально, но всяко лучше, чем голыми ногами.

Вот пока моется мое солнышко, я займусь обедом и чунями. Привал тут у нас на некоторое время, часа