Праведники / грешники русской смуты. Книга 3. Сожжённые революцией: Cмутьяны / жертвы - Анджей Анджеевич Иконников-Галицкий

за границу и оттуда будет вести с ней войну булавочным оружием газетной публицистики. Грин найдет свой способ эмиграции: в страну литературного вымысла, в Зурбаган, Лисс и Гель-Гью; в его сознании уже тогда, в 1917 году, начинали вырисовываться контуры светозарных фигур Ассоль и Фрези Грант.

Сорокалетний Блок скончается от неизвестной болезни в августе 1921 года. Грин, ровесник Блока, умрет от рака в Старом Крыму в июле 1932 года. Политический эмигрант Амфитеатров скончается на семьдесят шестом году жизни в Италии, в Леванто, в феврале 1938 года. Самая долгая жизнь суждена Александре Коллонтай: пережив почти всех друзей и врагов, соратников и противников, она десяти дней не дотянет до восьмидесятилетия и покинет этот мир 9 марта (24 февраля по-старому) 1952 года, почти точно в 35-ю годовщину начала революционных событий в Петрограде.

1917 год определил их будущее, бросил отсветы на прошлое.

Вот уж, действительно, узловая станция времени.

Круг первый

Спешащий по водам

Однажды странствуя среди долины дикой,

Незапно был объят я скорбию великой

И тяжким бременем подавлен и согбен,

Как тот, кто на суде в убийстве уличен.

А. С. Пушкин

«Волшебник был высокого роста…»

Так, вслед за Хармсом, хочется нам начать рассказ об одном известном человеке.

Он был, конечно, волшебник.

Беглый солдат, изгнанный с корабля матрос, неудавшийся террорист, красноармеец-дезертир. И в конечном итоге – волшебник.

Самое интересное, что он сделался таковым, пройдя огонь, воду и медно-кумачовые трубы русской смуты. Кругом все горело и рушилось, стреляло, замерзало, умирало от голода и тифа. Он тоже замерзал и помирал в тифозной горячке. И через это обрел ряд волшебных навыков. Например, научился летать. Как будто с отчаянья бухнулся в кипящий революционный котел – и выскочил оттуда бессмертным обладателем тайны.

Никогда не объяснишь, как делается волшебство. Из чего рождается. На что оно похоже.

Во внешности нашего героя мемуаристы подмечают черты обитателя вымышленного мира – то ли сказочника, то ли тайного советника из новелл Андерсена. Высокий рост, худоба, черный сюртук, черная же шляпа; под ее широкими полями – усталые, сумрачные глаза.

Виктор Шкловский, писатель, критик, литературовед: «…Я познакомился… с длиннолицым, бритым, очень молчаливым человеком, тогдашнюю фамилию которого я забыл».

Всеволод Рождественский, поэт: «Худощавый, подсохший от недоедания, всегда мрачно молчаливый, он казался человеком совсем иного мира».

Михаил Слонимский, писатель: «Это был очень высокий человек в выцветшей желтой гимнастерке, стянутой поясом, в черных штанах, сунутых в высокие сапоги. Широкие плечи его чуть сутулились… Резким и крупным чертам длинного лица его придавал особое, необычное выражение сумрачный взгляд суровых, очень серьезных, неулыбавшихся глаз. Высокий лоб его изрезан был морщинами…»

Иван Соколов-Микитов, писатель (в пересказе Владимира Сандлера): «У него было продолговатое вытянутое лицо, большой неровный, как будто перешибленный нос, жесткие усы. Сложная сетка морщин наложила на лицо отпечаток усталости, даже изможденности. Морщин было больше продольных. Ходил он уверенно, но слегка вразвалку. Помню, одной из первых была мысль, что человек этот не умеет улыбаться».

Константин Паустовский, писатель: «Изредка он чуть заметно и вежливо усмехался, но только одними глазами – темными, усталыми и внимательными. Он был в глухом черном костюме, блестевшем от старости, и в черной шляпе. В то время никто шляп не носил».

Эдгар Арнольди, киновед и кинокритик: «Через минуту вошел высокий худой человек. У него было удлиненное лицо, несколько выступающие скулы, высокий лоб, характерный рисунок носа. Запомнились сурово сжатые губы и вдумчивые усталые глаза. Это было лицо много пережившего и передумавшего, видавшего виды человека. Можно было догадаться, что жизнь его крепко обработала и изрядно исцарапала. Он протянул мне большую костлявую руку и представился:

– Беллетрист Грин»[9].

В портретных описаниях подчеркнута строгая вертикаль: длинное лицо, продольные морщины, худоба, очень высокий рост. На самом деле, по сохранившимся метрическим данным, волшебник был роста чуть выше среднего: 177 сантиметров. Приметы из следственного дела 1903 года: «Рост 2 аршина 7 7/8 вершка[10], волосы русые, глаза серые, взгляд коих угрюмый; лицо продолговатое, чистое, нос с горбинкой, рот и подбородок умеренные, усы чуть пробивались…»

Фраппированное воображение мемуаристов приподнимало его фигуру ввысь. Или он незаметно для окружающих парил близ земной поверхности, возвышаясь на десяток сантиметров над собственным ростом?

Расхождение мемуарных и документальных данных о «беллетристе Грине» неудивительно: ведь такого человека на самом деле вовсе не было – по крайней мере, до марта 1907 года, когда из печати вышел свежий номер газеты «Товарищ» с подписью «А. С. Грин» под коротеньким рассказом «Случай». Да и позднее Грин то появлялся, то исчезал; в зеркале документов стал отражаться только в последнее десятилетие своей жизни.

А что же было на самом деле?

I. Странное дитя

Было семейство письмоводителя, позднее делопроизводителя Вятской губернской земской больницы Степана Евсевьевича Гриневского. Семейство непростое, не очень дружное; небогатое, хотя и не совсем бедное. В этом семействе, жительствовавшем в городишке Слободском, что в тридцати верстах от Вятки, 11 (23) августа 1880 года родился мальчик и через два дня окрещен Александром в местной Никольской церкви. Так, по крайней мере, написано в документах. Волшебник Грин в автобиографии 1913 года поменял эту дату на 1881 год – возможно, для того, чтобы продлить возраст магического 33-летия.

Заметим, что явление нашего героя на свет произошло на пятый день после рождения государственного монстра – Департамента полиции, с которым новорожденному придется регулярно иметь дело на протяжении трети жизненного пути.

Степан Евсевьевич (Стефан Евзибиевич) происходил из шляхты Виленской губернии. В 1863 году, еще гимназистом, он был арестован за участие в польском восстании (пытался, как сказано в деле, «сформировать мятежническую шайку»), сослан в городишко Колывань, что в предгорьях Алтая, затем переведен в Вятскую губернию. Со временем, за примерное поведение, был прощен великодушным самодержавным колоссом; ему разрешили поступить на службу и даже вернули права дворянства. Так из мятежного шляхтича образовался вятский обыватель, обреченный десятилетиями ходить на службу через унылые двери губернской больницы.

Ходить, правда, стало недалеко: весной 1881 года семейство Гриневских перевезло свой скарб по размокшей грязной дороге из Слободского в Вятку, в пределы больницы, где делопроизводитель обрел казенное жилище. На телеге, влекомой ленивой гнедой кобылой, помещались члены семейства: супруга Анна Степановна, урожденная Ляпкова[11], дочь отставного коллежского секретаря, и двое малышей: полугодовалый Саша и трехлетняя приемная дочь Наташа. У Гриневских долго не было детей; на седьмом году супружества они взяли из приюта девочку; через год родился мальчик – и почти сразу умер; и вот, еще через год – Саша.

Невеселую думу думал, наверно, Степан Евсевьевич, вышагивая по вязкой хляби рядом с телегой, – о вольном шляхетском прошлом и скучном провинциальном будущем. А впрочем, кто знает, про что он думал. О родителях Саши мало что