Босс не по плану - Майя Нур

— Хорошо, — говорю я.

Делаю ещё шаг.

— У вас есть кто-то? Близкий человек, — добавляет он, и это звучит так, будто имя далось ему с некоторым усилием. — Подруга, мать, кто-то.

Я поворачиваюсь.

Он смотрит на меня прямо — не в окно, не в бумаги. На меня. И в его лице сейчас нет обычной ровности — или она есть, но под ней что-то просвечивает. Что-то усталое.

— Есть, — говорю я осторожно. — Подруга Катя. И мама.

Он кивает. Смотрит на стол.

— Хорошо, — говорит он. Просто «хорошо» — как будто это был важный вопрос, на который нужен был важный ответ. — Идите.

Я иду.

В коридоре останавливаюсь и стою секунду у стены.

Он спросил, есть ли у меня кто-то близкий. После сорока минут разговора с женщиной по имени Полина. После того, как у него что-то сдвинулось в лице — не видно снаружи, но я уже научилась смотреть туда, куда другие не смотрят.

Я не знаю, что это значит.

Но это явно что-то значит.

В шесть я собираю вещи.

Северов всё ещё в кабинете — я слышу, что он на звонке. Я надеваю пальто, беру сумку. Потом — не знаю зачем, просто потому что кажется правильным — иду к кофемашине, делаю американо без сахара и ставлю его у двери кабинета.

Стучу.

— Оставляю кофе, — говорю в щель. — Ухожу. До завтра.

Он прикрывает телефон рукой.

— До завтра.

Я иду к лифту.

Уже нажала кнопку — уже жду, уже почти ушла — когда из кабинета доносится голос. Не в телефон. Просто — в пространство. Негромко, без адресата.

— Спасибо за кофе.

Лифт открывается.

Я захожу.

И думаю, что «спасибо за кофе» от человека, который благодарит в пространство, — это, наверное, самое честное «спасибо», которое бывает. Без аудитории. Просто потому что хотел сказать.

Двери закрываются.

Еду вниз.

И папка с наблюдениями — та самая, которую я собиралась убрать подальше, — уже не убирается. Она просто есть. Лежит там, где лежит.

Я решаю пока не трогать.

Вечером звонит Катя.

Катя — моя подруга двенадцать лет. Она художник-иллюстратор, живёт в Питере, звонит когда хочет и говорит что думает, и это иногда невыносимо и всегда ценно.

— Ну как ты? — спрашивает она.

— Работаю. Перевели временно на другой этаж.

— И?

— И ничего. Работа.

— Вера.

— Что.

— Ты используешь голос «ничего особенного».

— Это просто голос.

— Это голос «есть кое-что, но я не скажу». Я его знаю двенадцать лет.

Я лежу на диване, смотрю в потолок.

— Там мой начальник, — говорю я. — Временный. Он очень... сложный.

— Сложный как «неприятный» или сложный как «интересный»?

Пауза.

— Он однажды объяснил мне, чем отличается отмывание пятна от творога горячей водой от холодной.

Долгая пауза на том конце.

— Вера, — говорит Катя медленно.

— Это ничего не значит, — говорю я.

— Конечно, — говорит Катя.

И снова это «конечно» — с той самой интонацией. Как у Пуговкина. Как у Тамары Игоревны.

Что происходит с людьми вокруг меня.

— Расскажи мне про него, — говорит Катя. — С самого начала.

— Не о чем рассказывать.

— Ты только что упомянула творог. Рассказывай.

Я смотрю в потолок.

И рассказываю.

Про парковку. Про синюю папку. Про плед из шкафа. Про «один раз, давно». Про корпоратив и взгляд в лифте перед закрытием дверей. Про кофе в пространство.

Катя молчит всё это время — только слушает, и это её высший знак внимания.

— Понятно, — говорит она, когда я заканчиваю.

— Что тебе понятно.

— Всё.

— Катя.

— Вера.

— Ничего не происходит.

— Я слышу.

— Ещё две с половиной недели, и я возвращаюсь в свою бухгалтерию.

— Слышу.

— И это просто работа.

— Вера, — говорит Катя ласково. — Ты перечислила мне восемь отдельных случаев за пять рабочих дней. Ты помнишь их все по порядку. И ты называешь это «просто работа».

Я молчу.

— Когда ты последний раз так помнила чьи-то слова? — спрашивает она тихо. — Вообще. Не считая рабочих совещаний.

Я лежу на диване.

Думаю.

— Давно, — говорю я наконец.

Катя молчит секунду.

— Ну вот, — говорит она просто.

И больше ничего не добавляет — потому что Катя умеет останавливаться в нужном месте.

Мы ещё немного говорим — про её работу, про Питер, про то, что она приедет в июне. Потом прощаемся.

Я кладу телефон на грудь и смотрю в потолок.

«Давно».

Это слово сегодня произносили трое: Тамара про Полину. Я — Кате. И он — про брак, в пятницу, у кофемашины.

Три человека. Одно слово. Три разных груза.

За окном — майская ночь, тихая, с запахом первых листьев через приоткрытую форточку.

Я думаю о том, что завтра вторник.

Восемнадцать рабочих дней.

Нет — семнадцать. Я забыла посчитать завтра.

Семнадцать.

Это очень мало, думаю я.

И сразу одёргиваю себя: мало для чего? Для работы хватит. Реестр контрактов, сводка по второму кварталу, Штайнер, Берлин. Всё сделаю.

Для всего остального — достаточно много.

Чтобы вернуться в бухгалтерию к Пуговкину, к принтеру, который жуёт бумагу, к пальме, которая живёт из принципа.

Туда, где всё понятно, и никто не смотрит на тебя в последнюю секунду перед закрытием дверей.

Это правильный план.

Хороший план.

Я закрываю глаза.

И почти сразу думаю: интересно, кто она — Полина.

Почти сразу.

Глава 6. Архивы, правда и вещи, которые лучше не знать

Правду про Полину я узнаю случайно.

Как узнаётся большинство важных вещей — не потому что искала, а потому что оказалась не в том месте в нужное время. Или в том месте в ненужное. Зависит от точки зрения.

Среда. Одиннадцать утра. Северов на встрече на восемнадцатом этаже — там переговорная, которую бронируют для серьёзных разговоров. Я на двадцать втором одна, разбираю архивные папки — он попросил найти договор двухлетней давности с одной строительной компанией, «синяя папка, предположительно в шкафу у окна».

Синие папки у него везде. Это уже становится системой.

Я открываю шкаф. Нахожу три синих папки. Начинаю перебирать.

В третьей — не тот договор. Но сверху лежит конверт. Обычный бумажный конверт,