Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова

Но я дышу.

Значит, я ещё жива.

А всё остальное — потом.

Глава 7

Я просыпаюсь в пять утра от тишины.

В моей московской квартире никогда не бывает тихо. Там всегда шумит лифт, гудит вентиляция, соседи сверху смотрят телевизор так громко, что вибрирует люстра. Там слышно, как Роман ворочается во сне, как Алёна ставит музыку на минимальную громкость, как кофемашина выпускает пар ровно в 7:15.

Здесь — тишина.

Абсолютная, плотная, как вата. Я лежу на незнакомой кровати, смотрю в незнакомый потолок и пытаюсь вспомнить, где я?..

Фрунзенская. Квартира мамы Кирилла.

Вчера.

Закрываю глаза и вижу: чемодан, разбросанные вещи в подъезде, паспорт, лицо Романа, красное, с вздувшимися венами на шее.

«Шлюха».

Уговариваю себя: «Не надо. Не думай об этом».

Встаю. Иду в ванную. Умываюсь холодной водой, смотрю на себя в зеркало. Светловолосая женщина с серым лицом и пустыми голубыми глазами смотрит в ответ. Не узнаю её.

В холодильнике пусто. Открываю шкафчики — банка гречки, пачка соли, бутылка подсолнечного масла. Кирилл сказал, здесь не живут два года.

Я могла бы сварить гречку. Но мне не хочется есть.

Мне хочется плакать, но и слёз нет. Они кончились вчера, вместе с последней надеждой, что произошедшее с нашей семьёй — сон.

В 8:15 приходит сообщение от Кирилла:

«Я буду в вашем районе в 10. Заедем в магазин, нужно купить продукты. Вы как?»

Я смотрю на экран. Набираю ответ.

«Нормально».

Врать я умею хорошо. Много лет практики.

Москва за окнами чужая, не моя. Моя — там, на Соколе, в квартире с хрустальной вазой и алыми тюльпанами, которым никто не поменяет воду.

Кирилл приезжает ровно в десять. Выхожу в прихожую. Слышу его шаги на лестнице — уверенные, неторопливые. Звонок. Открываю дверь.

— Доброе утро, — приветствует он с улыбкой. Кажется, она приклеена к его жёстким губам.

Интересно, прокуроры всегда такие улыбчивые? Бурчу в ответ:

— Доброе.

Он смотрит на меня. Не спрашивает, плакала ли я. Не спрашивает, спала ли. Просто кивает на лестницу.

— Пойдёмте.

Мы идём в магазин пешком. Здесь, на Фрунзенской, всё рядом — булочная, аптека, маленький супермаркет с зелёной вывеской.

Беру тележку. Кирилл идёт рядом, не мешает, не советует. Я кладу в корзину молоко, хлеб, яйца, сыр, курицу. Базовый набор выживания.

На кассе пробиваю.

— Оплата картой, — говорю, доставая прямоугольный пластик.

— Пожалуйста.

Терминал пищит. Красный экран. Отказ.

— Попробуйте ещё раз, — прошу я.

Ещё отказ.

Я достаю кредитку. Терминал пищит — красный.

— Заблокированы, — равнодушно констатирует кассирша. — Наличные есть?

Нет. У меня нет наличных. Я никогда не ношу наличные, Роман говорил, это для стариков. Чуть не рыдаю, понимая, что вся моя жизнь была закольцована на муже.

Стою с корзиной в руках и чувствую, как земля уходит из-под ног.

— Девушка, освобождайте очередь, — кассирша смотрит на меня, как на пустое место.

Мычу, в попытке оправдаться:

— Я…

— Я оплачу.

Кирилл протягивает карту. Терминал пищит зелёным. Чек печатается.

Как стыдно…Я не смотрю на него. Смотрю на руки, до побелевших костяшек сжимающие край тележки.

— Спасибо, — шепчу чуть слышно.

— Не за что.

Он забирает пакеты. Я выхожу из магазина на ватных ногах. На улице моросит — мелко, противно, въедливо. Поднимаю лицо к небу и чувствую капли на щеках.

Или это уже не капли.

— Маша, — Кирилл стоит рядом. — Не плачьте.

— У меня всё забрали, — сиплю, давясь от жалости к себе любимой. — Квартиру, машину, карты. Даже кредитку, которую закрывала деньгами с зарплаты. Продукты купить не могу. Я — нищая. Мне тридцать семь лет, и я нищая!

— Вы не нищая.

Перевожу тоскливый взгляд на него:

— А кто я?

Он молчит.

Потом разворачивается и уходит обратно в магазин. Я стою под дождём и гляжу ему в спину.

Он возвращается через три минуты. В руках — пакет.

— Это вам.

Заглядываю внутрь. Шампанское. Коробка конфет. «Рафаэлло», белые, в прозрачной упаковке.

— Зачем? — спрашиваю, заглядывая в потемневшие глаза.

— Вам это надо.

Перечисляю обречённо, словно он может что-то исправить:

— Мне надо, чтобы меня не вышвырнули на улицу. Мне надо, чтобы мои карты работали. Мне надо, чтобы дочь брала трубку. А не шампанское.

— Знаю, — хмыкает он уверенно. — Но шампанское — сейчас. Остальное — потом.

Я смотрю на него.

— Вы обещали, — шепчу обречённо белиберду, — что через год мой любимый мужчина увезёт меня на юг и завалит цветами. Это было вчера. Вы это серьёзно?

— Абсолютно серьёзно.

— Откуда вы знаете, что через год у меня будет любимый мужчина?

— Не знаю. — Он с улыбкой пожимает плечами: — Но, обещать же можно.

Я почти улыбаюсь, представив какой дурой выгляжу со стороны.

— Вы странный.

— Да. Жена говорила то же самое.

— Где она сейчас?

— В Штатах. Ушла к американцу два года назад.

Я молчу.

— Извините, — первая информация о помогающем мне человеке принесла ему неприятные воспоминания. — Не надо было спрашивать.

— Ничего. Я уже привык.

Он смотрит на часы.

— Мне пора. Работа. Вы справитесь?

— Да.

— Звоните, если что.

— Хорошо.

Он садится в машину, уезжает. Я стою у подъезда с пакетами. Шампанское с «Рафаэлло» в правой руке, остальное в левой.

Я поднимаюсь в квартиру. Расставляю продукты в пустом холодильнике. Молоко на верхнюю полку, сыр в дверцу, курицу в морозилку.

На всякий случай ставлю шампанское в самый низ. Словно ко мне могут прийти гости.

Глава 8

В 14:30 я набираю Алёну.

Она берёт трубку после четвёртого гудка. Я слышу её дыхание — и молчание.

— Алён.

— Мам.

— Ты уже всё знаешь?

— Да. Папа сказал.

— Он сказал, что я ушла?

— Он сказал, что у тебя кто-то есть.

— Это неправда.

— Я знаю.

Пауза. Я слышу, как она дышит. Коротко, прерывисто.

— Алёна, я хочу, чтобы ты знала: у меня никого нет. Тот мужчина, который меня подвёз, просто помог. Я даже не знаю его. Мы случайно встретились.

— Мам, — перебивает она. — Я тебе верю.

— Тогда почему ты не со мной?

Она молчит.

— Алёна?..

— Куда я пойду с тобой?