Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова

Но конверт лежит в ящике комода, и я знаю, что он есть.

Кирилл звонит каждый вечер.

Сначала по делу. «Как продвигается восстановление?», «Адвокат прислал документы?», «Вы ели сегодня?».

Потом — не по делу.

— Завтра в Пушкинском открывается выставка Рериха, — говорит он как-то вечером. — Вы любите Рериха?

— Я никогда не была в Пушкинском.

Пауза. Длинная, удивлённая.

— Вообще никогда?

— Роман не любил музеи. Он говорил, это для туристов.

— А вы?

— Я люблю.

— Тогда в субботу в одиннадцать.

— Это… приглашение?

— Это план культурного досуга. Или вы заняты?

Я смотрю в окно. За окном — серый московский февраль, мокрый снег, бесконечные пробки.

— Нет, — выбираю досуг. — Я свободна.

В субботу надеваю единственное приличное платье из чемодана.

Тёмно-синее, шерстяное, чуть выше колена. Роман говорил, оно делает меня похожей на училку. Я покупала его год назад и надевала два раза.

Сегодня третий.

Смотрю на себя в зеркало. Волосы высохли плохо, лежат неопрятными волнами. Под глазами тени — я не спала всю ночь, учила воронку продаж.

— Сойдёт, — говорю я отражению.

Отражение не спорит.

Кирилл ждёт у подъезда.

Он в тёмно-сером пальто, без шапки, волосы влажные — наверное, только что из машины. Увидел меня, улыбнулся.

— Вы сегодня… — он замолкает, подбирая слово.

— Страшная? — подсказываю я. — Усталая? Не накрашенная? — перечисляю очевидное, и становится стыдно.

— Другая, — подбадривает он. — Не та, которая стояла под дождём с чемоданом.

— Я и есть не та.

Он улыбается.

— Значит, прогресс.

В Пушкинском очереди. Кирилл берёт билеты онлайн, мы проходим без очереди. Чувствую на себе взгляды — женщины смотрят на него, мужчины скользят взглядом по мне.

Мне всё равно.

Мы ходим по залам. Я смотрю на Рериха — на его Гималаи, на его синие горы, на его женщин в сари. Красиво. Непонятно. Завораживающе.

— Вы любите его с детства? — спрашиваю с любопытством.

— С института, — отвечает Кирилл. — У нас была преподавательница по истории искусств, она фанатела от Рериха. Тащила нас на все выставки, пилила курсовые, заставляла учить периоды.

— И выучили?

— Завалил. Но полюбил.

Я улыбаюсь.

— Вы хорошо сдаётесь.

— Только в малом. В крупном — упёртый.

Мы останавливаемся у картины с розовыми облаками.

— Расскажите о себе, — прошу я. — Я всё время говорю. Вы только слушаете.

— Скучно рассказывать.

— Дайте я сама оценю.

Он молчит. Смотрит на розовые облака.

— Я родился в Москве, — говорит с ноткой грусти в голосе. — Отец умер рано, мама растила одна. Работала учительницей русского и литературы, таскала меня в театры и музеи. Я брыкался, хотел на футбол.

— А потом?

— Потом вырос и понял, что она была права, и пошёл учиться. Поэтому и вам говорю, навёрстывайте упущенное. Но поздно.

— Она успела узнать?

— Нет. Умерла, когда я заканчивал университет. Я пришёл с дипломом, а ей уже было всё равно.

Я молчу.

— Простите, — протягиваю: — Не надо было…

— Ничего, — перебивает он. — Два года прошло. Я привык.

— К смерти нельзя привыкнуть.

— Можно. Ко всему можно привыкнуть.

Он смотрит на меня.

— Вы привыкнете, — обещает с улыбкой. — К новой жизни. К новой квартире. К тому, что завтра не надо варить ему кофе. Ко всему привыкают.

— Вы привыкли?

— К чему?

— К тому, что жена ушла.

Он усмехается. Коротко, без веселья.

— Нет. К этому не привык.

Мы стоим у картины с розовыми облаками. Люди проходят мимо, шуршат программками, цокают каблуками.

— Она ушла к американцу, — говорит Кирилл. — Познакомилась в командировке, через месяц уволилась, через два — уехала. Сказала, что в России нет перспектив.

— А вы?

— А я был перспективой. Оказалось — недостаточно перспективной.

— Вы злитесь на неё?

— Нет. Я злюсь на себя.

— За что?

— За то, что не заметил. Два года жил с человеком и не заметил, что он собирает чемодан. Она перестала просить меня завтракать вместе — я думал, высыпается. Перестала ждать с работы — думал, устала. Перестала целовать перед сном — думал, возраст.

Он поворачивается ко мне.

— Знаете, что самое обидное? Я привыкал к её отсутствию быстрее, чем она собиралась уходить. Она ещё не сказала, а я уже жил один.

Я смотрю на него.

— Два года, — продолжает он. — Два года я вставал, варил кофе на одного, уезжал на работу, возвращался, ложился спать. И только через два года заметил, что не покупаю продукты в двойном размере.

— А сейчас?

Он пожимает большими плечами.

— Сейчас покупаю на одного. Привык.

Мы выходим из музея. На улице моросит. Кирилл достаёт зонт, раскрывает над нами.

— Спасибо, — поневоле опираюсь на протянутую руку.

— Не за что.

— За всё. За выставку, за квартиру, за адвоката, за курсы. Я никогда не смогу…

Он не даёт договорить, словно читая мои мысли.

— Сможете, — перебивает он. — Уже сейчас можете. Просто не замечаете.

Я смотрю на него.

— Хотите завтра позавтракать со мной? — вырывается само собой.

— В смысле? — В тёмных глазах удивление.

Не отступаю, раз уж испортила имидж неприступной монашки.

— В прямом. Я приготовлю. Вы говорили, что привыкли завтракать один. Давайте вдвоём. Хотя бы завтра.

Он смотрит на меня долго.

— Вы умеете готовить яичницу? — спрашивает с серьёзным видом.

— Умею.

— Тогда завтра в девять.

— Договорились.

Утром я встаю в семь.

Достаю сковороду — она здесь старая, чугунная, наверное, ещё его бабушки. Яйца, масло, хлеб для тостов. Зелень — укроп, петрушка, лук. В холодильнике есть сыр, помидоры, авокадо.

Я готовлю завтрак.

Ровно в девять — звонок в дверь.

Кирилл стоит на пороге. В руках — кофе. Два стаканчика, навынос.

— Я не знал, что вы пьёте, — он улыбается. — Взял американо и латте. Выбирайте.

— Американо.

Я беру стаканчик.

— Проходите.

Он проходит. Смотрит на стол — яичница с зеленью, тосты, сырная тарелка, авокадо с лимоном.

— Это вы сами?

— Сама. Шестнадцать лет практики.

— Но он не ценил.

Усмехаюсь:

— Откуда вы знаете?

Он подыгрывает:

— Догадался.

Мы сидим за маленьким кухонным