Луначарский. Дела и годы наркома просвещения - Сергей Николаевич Дмитриев

горбинкой нос (семейство Сац – никуда не денешься) и крошечная мушка на щеке. И русалочьи зеленые глаза… Вокруг Луначарского и его молодой жены ходило множество слухов, легенд… Гуляли подпольно и такие стихи:

В бардаке с открытым воротом,

Нализавшись вдоволь рома,

Вот, идет с серпом и молотом

Председатель Совнаркома.

А за ним с лицом экстерна

И с глазами из миндалин

Тащит знамя Коминтерна

Наш хозяин Оська Сталин.

Вот идет походкой барской

И ступает на панель

Анатолий Луначарский

Вместе с лэди Розенель…[7]

Композитор С.С. Прокофьев в январе 1927 г., приехав в Россию, посетил семью Луначарских в Денежном переулке, где у них с 1924 г. была роскошная десятикомнатная квартира, ставшая своеобразным культурным салоном: «Навстречу появился Луначарский, как всегда очень любезный, несколько обрюзгший по сравнению с 1918 г. За небольшим столом сидело человек пятнадцать. Некоторые поднялись мне навстречу, но чтение стихов не было еще окончено, и Луначарский, жестом наведя тишину и предложив мне сесть, попросил поэта продолжать. Фамилия поэта была Уткин, и читал он еще довольно долго… Меня знакомят со всеми, среда которых несколько полузабытых лиц из артистического мира дореволюционного времени. Жена Луначарского, или, вернее, одна из последних жен, – красивая женщина, если на нее смотреть спереди, но гораздо менее красивая, если смотреть на ее хищный профиль. Она артистка и фамилия ее – Розанель. Переходим в гостиную. Ко мне подходят какие-то молодые люди и засыпают меня комплиментам. Больше всех говорит сам Луначарский, который не дает открыть рта своему собеседнику»[8].

А вот воспоминания жены Луначарского о том, как осенью 1924 г. Маяковский читал в Денежном переулке поэму «Владимир Ильич Ленин»: «Вскоре из передней до нас донеслись оживленные голоса, среди них выделялся знакомый, неповторимый голос Маяковского. Кроме Л.Ю. и О.М. Брик с ним пришла довольно большая компания: Сергей Третьяков, Гроссман-Рощин, Малкин, Штеренберг и еще несколько человек. Народу было значительно больше, чем я рассчитывала. Мы предполагали, что чтение будет в маленьком рабочем кабинете Анатолия Васильевича, но пришлось перебраться в большую комнату, принести стулья из столовой, переставить лампу и т. д. Все уселись тесным кружком… Я следила за лицом Анатолия Васильевича, и во время чтения строк о плачущих большевиках я увидела, как вдруг запотели стекла пенсне Анатолия Васильевича»[9].

Любопытно, что Луначарского связывало с Маяковским, по словам Н.А. Розенель, «их общее увлечение бильярдом. Это было тем более парадоксально, что Маяковский играл отлично, а Анатолий Васильевич весьма неважно и почти всегда проигрывал, но гордо отказывался от «форы». Мне казалось, что весь спортивный интерес их игры заключается в том, на котором именно шаре Анатолий Васильевич сдаст партию. Если Анатолий Васильевич и Владимир Владимирович встречались в помещении, где поблизости был бильярд – пиши пропало! – их как магнитом тянуло в бильярдный зал…

А.В. Луначарский и Н.А. Розенель. Берлин. 1930 г.

Когда мы жили в верхнем этаже музея-усадьбы Остафьево, к Анатолию Васильевичу иногда приезжал И. Уткин. Луначарский отправлялся с ним на первый этаж, где помещался музей, и часами играл на старинном маленьком бильярде, на котором, по преданию, гостя у Вяземских – бывших владельцев Остафьева, – играл Пушкин. Тщетно я уговаривала их пойти погулять, поиграть в крокет, городки…

– Пойми, ведь Пушкин, сам Пушкин играл здесь, – убеждал меня Анатолий Васильевич»[10].

Отметим, что семья Луначарских несколько лет проживала летом на втором этаже музея-усадьбы Остафьево, которая принадлежала князьям Вяземским и только в 1915 г. перешла к новому владельцу, графу П.С. Шереметеву, который оставался там при советской власти в качестве хранителя музея и с которым Луначарский наладил прекрасные отношения. Жена Луначарского, увлекавшаяся, как и он, пушкинской эпохой, вспоминала, что «второй этаж, кроме трех музейных комнат, занимала наша семья, и, хотя эти жилые комнаты не имели музейного значения, они все же были строго выдержаны в стиле первой половины прошлого века. Единственное новшество там – телефон и электричество. Анатолий Васильевич потребовал от домашних, чтоб не переставляли мебели и не вбивали в стены ни одного гвоздика»[11].

Луначарскому вообще несвойственно было отдыхать в обычном понимании этого слова. Сохранилась его заметка, предназначенная для журнала «Огонек» «Как я отдыхаю». И она начиналась словами: «Строго говоря, я вовсе никогда не отдыхаю. Даже в праздничные дни у меня чрезвычайно редко выпадает что-нибудь похожее на то, что обыкновенно называется отдыхом, о будних же днях вовсе не приходится говорить». Комментируя эту цитату, литературовед Н.А. Трифонов писал: «И недаром жизнь этого человека сравнивали со свечой, зажженной с двух концов»[12].

Дом в Денежном переулке, 9а, в Москве с памятной доской, где А.В. Луначарский проживал с семьей в 1924–1933 гг. в квартире на 5-м этаже. Фото автора

А.В. Луначарский с супругой Н.А. Розенель и друзьями. 1930-е гг.

Гостиная комната квартиры А.В. Луначарского в Денежном переулке, которая стала культурным салоном в 1920-х гг.

Яркая и броская пара Луначарского и Розенель вызывала много зависти, слухов и кривотолков. Доходило даже до поэтической дуэли. В архиве А.И. Рыкова сохранились две эпиграммы. Первая из них принадлежит Демьяну Бедному, который, пользуясь своим авторитетом у вождей партии и своей близости к ним (напомним, что поэт долгое время жил в Кремле), имел привычку задевать своими стихами даже наркомов и ответственных чиновников, что не раз ощущал на себе и Луначарский. А вторая – самому наркому, вспомнившему, что и он является поэтом:

«Эпиграммы Демьяна и Анатолия:

I

Копейки копят рублики —

Нарком бьет прямо в цель:

Дарит лохмотья публике,

А бархат – Розенель.

Ответ на эпиграмму:

II

Все говорят: ты Беранже,

И только я не лицемерю, —

Ты просто Б, ты просто Ж,

А что Беранже ты – я не верю»[13].

Эти эпиграммы были написаны еще 25 марта 1927 г., в день премьеры спектакля «Бархат и лохмотья», в котором играла жена наркома, когда Луначарский и Д. Бедный вместе с другими гостями отмечали в ресторане премьеру. Самое обидное, что вроде бы «дружественная эпиграмма» Бедного была в итоге, как намек на «грехи» наркома, опубликована не где-нибудь, а в «Правде». В следующий раз Демьян Бедный больно задел семью Луначарских, используя значение слова «розенель» как