«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Здесь еще холодно. Дуют холодные ветры. Получила от Ж〈енни〉 Г〈енриховны〉 грустное письмо, в котором она пишет, что не имеет денег на хлеб. Все деньги, что ты ей оставил, уплатила она за квартиру, ты не оставил справку, что в Дейст〈вующей〉 армии, и у нее взяли за тебя, как за работника свободной профессии, больше, чем мы платили раньше.

Заработанные в дальнем колхозе четыре пуда пшеницы, кажется, там и останутся, а я очень рассчитывала на них.

Я рада, что буду жить в комнате, без хозяев, это большое счастье.

Адрес мой: ул. Бебеля, № 73. Только не знаю, когда переберусь, замерзла вода, а без воды печку не переложат. Ну, написала тебе много всяких забот моих.

Скорей бы приезжал ты. Гольцев вчера уехал. На сколько дадут тебе отпуск? Ведь здесь ты можешь писать.

Целую крепко.

Твоя Люся.

80

Гроссман – Губер 5 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]

Моя любимая, снова и снова перечитываю твою открыточку, единственную весточку, полученную за эти месяцы. Начинаю собирать тебе посылку, вышлю ее в ближайшем будущем.

Отпуск мой откладывается – вероятно, на март-апрель. Ох, Люсенька, ждешь ли ты меня так, как хочется мне свидеться с тобой. Все мое сердце полно одной любовью к тебе. А открытка твоя такая сдержанная, почему, моя радость, неужели нет у тебя для меня горячего слова, которое могло бы меня тут согреть, осчастливить.

Письма, которые ты мне писала, переправлены в Москву, а из Москвы позавчера – высланы сюда. Жду их, считая часы. Из них узнаю все о тебе, Люсенька, ведь ты и жена мне, и возлюбленная, и дочь. Кажется, все собрано в тебе, все, что могу и должен я любить. Пиши мне, радость моя, каждый день по открыточке. Теперь письма ходят хорошо. Здесь уже почти все получают регулярно письма. Где сейчас Гехт, Мунблит? Об отъезде Письменного мне написала Шкапская. У нас здесь все время морозы большие. На днях я попал в буран степной, выехал на танке, т. к. машина застряла в глубоком снегу. Родная моя, сколько чудесных людей на фронте – сколько здесь простоты, мужества, скромности, сколько чудесного гостеприимства, заботы друг о друге. Я даже не знал, что так много хороших людей на свете. А как воюют наши красноармейцы! Радостно мне было в шахтерской части, я гордился, пожалуй, первый раз в жизни – знают меня шахтеры, даже в лицо многие узнавали по портрету на книжке. Если б ты видела, как меня там кормили, поили, спать укладывали, сколько добрых слов сказали, ты бы тоже радовалась от души.

Получил здесь 2 открытки от Маруси, 2 от Жен〈ни〉 Ген〈риховны〉 и сегодня большое письмо от Клары. Сколько они, бедные, пережили в дни гитлеровского наступления на Москву, прощались уже с жизнью, плакали целые дни. Люсенька, моя родная, помни, что люблю тебя больше жизни, целую твои милые глаза, руки, губы. Твой до конца Вася.

Поцелуй детей.

5 февраля 42.

Люсенька, в чем главная нужда твоя – нужны ли деньги, продукты какие.

Пиши об этом подробно.

81

Гроссман – Губер 9 февраля [1942, Юго-Западный фронт]

9 февр.

Моя дорогая, любимая, пишу тебе несколько слов, сейчас уезжаю. Пробуду в поездке недели 2. Как живешь, мое счастье, – не очень тебе трудно? Мыслями я все время с тобой. Как только вернусь – пошлю тебе денег и посылку. Будь крепкой, моя ясная, хорошая.

Я рад, что эту грозную и славную зиму я провожу с войсками и хоть в малой степени участвую в их тяжелых, снежных походах. Увидимся с тобой, мое солнышко, увидимся. Пожелай мне счастливого пути.

Твой до скончания дней.

Целую тебя много раз, Вася.

Пиши, пиши, пиши мне!!! Детей целуй.

82

Губер – Гроссману [Середина февраля 1942, Чистополь]

Васенька, любимый мой. Сейчас вечер, горит лампа – света электрического нет – чинится машина. Обещают через 2 недели дать свет. Вторую неделю я занята приведением в порядок комнаты Гехта, которая превращена была в сарай для дров Верой Михайловной. Она после отъезда Гехта в Москву ушла к сестрам, а в комнате сложила дрова. В комнате совсем не годилась печь. Переложить через ремонтную контору не удалось – очередь моя дошла бы к лету. Пришлось частным порядком. Искать печников, возчиков глины – песку, кирпич, дрова и т. д. Все это я достала. Сегодня печь готова. Теперь нужно достать мебель и переезжать. Я очень рада, что наконец буду жить в человеческих условиях и, главное, без хозяев.

Приехал опять Липкин, и Лифшиц[496] здесь. Жалко, что в пропавшей сумке Твардовского было второе мое письмо, письма Феди и Миши и одеколон.

Миша сдал теорию шофера на хорошо. Весной будет работать стажером. Я была у Перекрестовой[497], она направила меня на комиссию. Нужно будет пойти, а то что-то неважно чувствую себя. Маруся писала, что Джин голодает и она боится, подохнет. Жаль его очень – здесь бы он был сыт – у меня всегда нашелся бы ему кусок хлеба. Васенька, пошли денег Женни Генриховне. Я надеялась получить посылку от тебя – жаль, что не вышло. Да ладно – приедешь и привезешь чего-нибудь вкусного. Я очень рада, что буду жить в одном доме с Твардовской. Семену Осиповичу я писала несколько месяцев назад, но ничего от него не получила. Получаешь ли ты от него письма? Неужели ты еще не скоро приедешь? Хорошо бы, если бы ты написал Галину[498]. Некоторым он заплатил – а мне нет. Сделай все, чтобы скорей приехать.

Целую крепко.

Твоя Люся.

Васенька, неужели невозможно выписать мне «Красную звезду»?

Ж〈енни〉 Г〈енриховна〉 написала, что переслала тебе 13 летних моих писем.

83

Гроссман – Губер 19 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]

Милая моя Люсенька, как ты живешь? Недели две уже, как путешествую и льщу себя надеждой по возвращении получить от тебя письмо, думаю, ждет оно меня. Здорова ли ты, я слышал, что в ваших местах были очень сильные морозы. Так я и не знаю, проходила ли ты медицинскую комиссию. Как с твоим сердцем дела.

Что поделывают дети – здоровы ли, учится ли Миша на шоферских курсах, помогает ли тебе. Был ли у тебя Твардовский, передал ли тебе письмо и 100 руб. Я просил редакцию перевести тебе рублей 500–600, не знаю, сделали ли они это. По возвращении на место выясню. Очень хочется видеть тебя, соскучился сильно.