«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Соскучился – даже это не то слово. Стосковался – тоже не то слово. Не знаю, как будет дело с отпуском. Возможно, что получу его в марте. Все это выяснится по возвращении из поездки.

Последние дни здесь приятная теплая погода. Солнце светит по-весеннему – днем тает. А в январе было очень холодно – морозы по 35–40°. Но я настолько хорошо одет, что, проводя дни и ночи в степи, не очень мерз и не простуживался.

Ну вот, моя милая и любимая, пиши мне почаще.

Целую тебя крепко,

твой Вася.

Поцелуй детей.

Сейчас устал сильно, ложусь спать. Ночую в хате, под пальбу пушек. Привезу тебе железный крест, снятый с убитого фашиста.

19 февраля 42 г.

84

Губер – Гроссману 19 февраля 1942, [Чистополь]

19 февраля 1942

Васенька, солнышко мое светлое! Как я была счастлива получить от тебя открыточку от 2 февраля. Я так мучилась, не зная ничего о тебе. Последнее письмо привез Твардовский. Думаю, что вы встретились и он передал тебе мою посылочку. Живу я последнее время надеждой на скорую встречу с тобой – но время тянется бесконечно. Сейчас здесь Гольцев. Очень рада, что Юля (жена его) наконец его дождалась – она, бедняжка, болела крупозным воспалением легких.

Федя живет со мной. Миша в интернате. Миша получил уже паспорт на 5 лет и скоро кончает курсы шоферов. Всех едущих в Москву прошу переслать мне из «Красной звезды» справку о твоем заработке (1200 р.), но до сих пор ее не имею – это нужно для получения подъемных. Я получила из расчета 700 р. Хесин многим перевел деньги от Гослита – мне же нет. Пока должаю, продаю вещи. У нас еще холодно, но пахнет весной, и легче делается на сердце. Будешь ехать сюда, захвати с собой: галоши Феде, стрептоциту (лекарство), ниток, расческу и гребень, конвертов, открыток, бумаги и мои платья (суровое полотнян〈ое〉, белое полотняное, что были на даче). Жду тебя, Васенька, думаю о тебе и о встрече нашей день и ночь. Ведь уже четвертый месяц не вижу тебя – это колоссальный срок. Как бы хотелось в Москву. Согласна на все лишения, только быть в Москве, если не возможно быть с тобой всегда. Такой неприятный город и люди Чистополя, что долго жить здесь тяжело. Больше писать тебе не буду, а буду ждать тебя. Передай привет товарищам, которых найдешь в Москве. Скучаю я за Кугелем и Васей Бобр〈ышевым〉. Где Сусанна Суббоцкая?

Целую крепко, крепко.

Твоя Люся.

Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉, О. П. и Л. О.

85

Губер – Гроссману [20 февраля 1942 [499], Чистополь]

Родной Васенька! Давно нет от тебя ничего. Беспокоюсь очень. Дети здоровы – только почти не учатся – холодно. Денег у меня нет – занимаю. До сих пор справку о твоем заработке мне не прислали, несмотря на многочисленные просьбы. Жду тебя сюда. Будешь ехать, привези ниток и расческу. Хесин перевел некоторым деньги от Чагина[500], а мне нет. Видел ли Твардовского? Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉. Крепко целую, Люся.

86

Губер – Гроссману 22 февраля 1942, Чистополь

22. II. 42 г.

Васенька, солнышко мое светлое, радость моя! Получила сегодня твое письмо. Прошлое воскресенье – открыточку, сегодня тоже воскресенье. Сегодня я счастлива, только огорчило меня, что отъезд твой откладывается. Ведь я ждала тебя со дня на день. Очень рада твоей карточке. Вчера я снялась, через неделю пошлю тебе свою рожу.

Живу я неважно – главное, очень тоскую по тебе, потом дурит здоровье (была у врача, нашел вялость клапанов сердца и опущенную и повернутую печень, вероятно, подымая в колхозе тяжести, и свернула себе печень), но все это ерунда, главное – скорее видеть тебя. Плохо у меня с деньгами – Хесин не перевел денег, просила справку о твоем заработке – не прислали мне. Сейчас все здесь очень дорого, раз в 5–6 дороже, чем когда был ты. Мартынова (жена редактора из Главлита) часто получает посылки с фронта от мужа. Ей он присылает мыло и съестное. Мне нужно мыло, открытки, конверты и тоже съестное. Если пришлешь что-нибудь, буду тебе очень благодарна. Гехт в Москве, там же Мунблит. Я собираюсь перебраться в комнату Гехтов, если мне ее даст Союз. На днях выяснится, получу или нет. Здесь жить (на этой квартире) дорого и очень тяжело зависеть от настроения хозяев. Особенно когда хозяин выпьет или же когда дети шумят и плачут, а потом ведь зимние месяцы этот угол обходится мне 225 руб. в мес. Комната же Гехта в доме Литфонда, и придется платить за нее руб. 10 и дрова. Васеночек, тебя огорчила моя открытка, мне больно это. Васенька, сколько писем писала я тебе за это время, полных любви, тоски, но иногда уже начинаешь и сдерживать свои излияния, не зная, дойдет ли до тебя письмо. Приехал ли Твардовский? Он бы рассказал обо мне. Завтра 23 февраля, жду радио с нетерпением, чтобы узнать о наших победах. Очень мне плохо без газеты. Если бы ты смог выписать мне «Красную звезду». Может быть, можно перевести деньги из Москвы с сберкнижки? Я здесь позадолжала деньги кругом, хотя очень экономлю. Гольцев здесь будет недели 2. Васенька, приезжай скорей. Скажи, что жена у тебя нездорова. Возьми побольше отпуск. А когда ты будешь писать роман для «Красной звезды»?

Целую крепко,

твоя Люся.

87

Губер – Гроссману 22 февраля 1942, [Чистополь]

22. II.42 г.

Васенька, родной мой!

Сейчас 101/2 ч., время мое спать уже давно вышло, но хочется написать тебе еще несколько строк. Во-первых, к моему огорчению, с комнатой Гехта у меня ничего не вышло – ее взял Гордон[501] для творческой работы. Во-вторых, Миша говорил с врачом, который слушал меня, – это врач Литфонда, она сказала, что опасного со мной ничего пока нет, только нельзя работать. Огорчаюсь очень, что приезд твой опять далеко. Постарайся его ускорить. Целую своего хорошего мужа крепко. Твоя Люся.

Спасибо за фотографию, она доставляет мне много радости.

88

Гроссман – Губер 25 февраля 1942, [Юго-Западный фронт]

25 февр. 42

Мое ясное солнышко, сегодня приехал, и сегодня счастливейший мой день. Письмо и милая посылочка твоя, подробный доклад Твардовского, которого я замучил расспросами о тебе – «а как она выглядит, а что делает, улыбается ли». Ну, словом, тысяча вопросов. Но мало того, Эренбург прислал твои письма, адресованные в Куйбышев. Пять писем! Мало того – открытка, посланная тобой на 28-ю почту. Можешь, Люся, гордиться – столько счастья человек доставил человеку, словно ты и не