Война и общество - Синиша Малешевич

проблем. Аналогичная ситуация складывается с гражданскими жертвами бомбардировок и военнопленными, которые, несмотря на выпавшие на их долю испытания, менее подвержены психическим заболеваниям, чем несущие боевое дежурство охранники военных тюрем или фронтовики, участвующие в убийствах с близкого расстояния (Gabriel, 1987; Grossman, 1996: 57).

Именно постоянно растущая принудительная сила социальных организаций создавала условия для массовых убийств. На смену квазидуэльным досовременным войнам с их очень низким уровнем потерь пришло эффективное, анонимное, бюрократическое и банальное истребление с очень высоким коэффициентом смертности. Один из ветеранов Второй мировой войны так охарактеризовал обезличенность ее характера: «Мало кто понимает, что в бою немцев почти никогда не видно. Очень немногие – даже из тех, кто служил в пехоте, – видели своими глазами, как немец падал после его прицельного выстрела» (Grossman, 1996: 92). Во время войны во Вьетнаме только 14 % солдат участвовали в непосредственных боевых действиях (Holmes, 1985: 76); выражаясь более конкретно, из 2,8 миллиона солдат, направленных на службу во Вьетнам, в боях участвовали менее 0,3 миллиона (Gabriel, 1987: 26–30). Другими словами, резкое увеличение числа убийств никак не связано с якобы имеющейся у людей способностью с легкостью убивать себе подобных. Напротив, как справедливо отмечает Коллинз (Collins, 2008: 469), «наша смертоносность в бою возросла не потому, что мы стали более свирепыми, а потому, что нашли социальные и технологические способы преодоления конфронтационного напряжения/страха». Именно потому, что убивать других сложно, государству и военным организациям потребовались столетия, чтобы отточить стратегии массовых убийств, и даже в современных войнах лучшие военные машины в мире по-прежнему требуют огромных постоянных организационных и идеологических усилий для поддержания высокого коэффициента поражения противника.

Имеющиеся данные о боевом опыте пилотов Первой и Второй мировых войн показывают, что подавляющее большинство из них никогда не сбивали вражеские самолеты и не сбрасывали бомбы с низкой высоты. Если в Первой мировой войне 68 % уничтоженных вражеских самолетов приходились на долю 8 % всех пилотов, то во Второй мировой войне всего 1 % американских и 5 % британских летчиков сбили 40 и 60 % немецких самолетов соответственно; двум лучшим немецким асам удалось сбить 300 самолетов союзников (Gurney, 1958: 83; Grossman, 1996: 30; Collins, 2008: 388). Когда пилотам приходилось атаковать противника на малой высоте, большинство из них испытывали страх и «глубокое потрясение», поскольку было очень трудно «открывать огонь из всех пушек и пулеметов, который убивал и калечил многих из этих незнакомых людей» (Bourke, 2000: 65). Как показывает подробное поведенческое исследование Браунинга (Browning, 1992), проведенное на основе имеющихся данных о ликвидации еврейской деревни в Польше немецкими резервистами среднего возраста, большинство «обычных людей» неохотно примеряют на себя роль убийцы. Несмотря на тесную групповую сплоченность, мощную идеологическую обработку и воздействие эффективной бюрократической системы[93], большинство резервистов, участвовавших в этих убийствах, находили весь процесс отвратительным, угнетающим и часто физически болезненным. Даже групповая солидарность не помешала многим из них «стрелять мимо своих жертв» (Browning, 1992: 62). Поскольку убийство себе подобных резко противоречит большинству процессов и ценностей, прививаемых через первичную социализацию, акт лишения человека жизни почти никогда не совершается с легкостью. Убийство с близкого расстояния часто требует не иначе как разрушения внутренней моральной вселенной человека. Это чувство хорошо отражено в раскаянии американского ветерана Второй мировой войны, который лично убил японского солдата: «Я помню, как глупо прошептал “мне жаль”, а потом меня просто стошнило… Меня просто вывернуло наизнанку… Я обмочился… Это было предательством всего того, чему меня учили с детства» (Grossman, 1996: 88; Bourke, 2000: 247). Аналогичным образом ветерана Вьетнамской войны, которому не раз приходилось убивать на поле боя, очень беспокоила стрельба с близкого расстояния: «когда у нас начался очень личный контакт с людьми, которых мы убивали… я начал испытывать очень неприятные чувства. Не моральные терзания, а просто чертовски неприятные чувства» (Baker, 1982: 123).

Короче говоря, несмотря на распространенное мнение о том, что войны высвобождают скрытого зверя внутри каждого из нас, демонстрируя нашу якобы «истинную хищническую натуру», на самом деле убийство является чрезвычайно трудным, грязным, вызывающим чувство вины и для большинства людей отвратительным действием. Резкий рост массовых убийств, наблюдаемый в последние два столетия, не имеет ничего общего с «человеческой натурой» и связан с ростом принудительной силы современных социальных организаций. Используя различные психологические и социологические стратегии, современная военная машина теперь способна сочетать всеобъемлющий бюрократический контроль, современное вооружение и безличные, обособленные поля сражений с интегративной, конформистской и объединяющей энергией сплоченности малых групп для расширения масштабов и количества массовых убийств. Опираясь на этот опыт, американские военные смогли полностью изменить поведение солдат на передовой: готовность солдат вести прицельный огонь по противнику значительно возросла с 12–25 % во Второй мировой войне до 55 % в Корейской войне и до 90 % во Вьетнаме (Grossman, 1996).

Хотя очевидно, что в человеке, как и во всех других живых существах, жестко заложено стремление к выживанию, его отношение к смерти является таким же сложным, как и к убийству. Несомненно, абсолютное большинство людей в различных обстоятельствах будут стараться избежать смерти, и военная обстановка в этом отношении ничем не отличается. Тем не менее, поскольку на войне смерть – это более реальный, более частый и более наглядный феномен, обычный страх смерти часто приобретает непривычные формы. В ситуациях, когда смерть становится повседневным событием, как это происходит на поле боя, солдаты обычно больше боятся потери лица, чем потери жизни. Как показало исследование Долларда (Dollard, 1977), проведенное среди 300 американских ветеранов гражданской войны в Испании, большинство солдат, находясь в боевых условиях, боялись не того, что их убьют, а того, что их сочтут трусами. Более того, хотя большинство солдат испытывали страх перед первым боем (71 %), лишь около 15 % испытывали это же чувство в ходе либо после боя. Другие исследователи (Berkun, 1958; Shalit, 1988; Grossman, 1996) также подтверждают, что перед боем главной причиной для беспокойства у большинства солдат является страх «подвести других» или опозориться перед сослуживцами. По словам одного из участников Второй мировой войны, для большинства солдат действительно важно то, «как ты будешь выглядеть в глазах окружающих тебя людей» (Holmes, 1985: 142). Исследование Шалита (Shalit, 1988), проведенное с участием израильских солдат и шведских миротворцев, ясно показывает, что страх смерти и боевой опыт находятся в обратной зависимости: в то время как для миротворцев без боевого опыта возможность потерять жизнь была проблемой номер один, более опытные бойцы больше всего боялись того, как товарищи расценят их действия. Исследования также подтверждают, что люди, занимающие более