Война и общество - Синиша Малешевич

и в Центрально-Тихоокеанском регионе в 1943 году, и все эти опросы дали практически одинаковые результаты. Исследование Дайера (Dyer, 1985), объектами которого стали немецкие и японские военные, участвовавшие во Второй мировой войне, показывает, что и среди этих солдат доля «нестреляющих» была примерно такой же.

Как отмечают Холмс (Holmes, 1985), Гриффит (Griffith, 1989), Гроссман (Grossman, 1996), Бурке (Bourke, 2000) и Миллер (Miller, 2000), подобная картина наблюдалась и в предыдущих войнах. Например, во время Гражданской войны в США вместо того, чтобы стрелять в противника, большинство бойцов занимались имитацией стрельбы, что видно по перезаряженности оружия, найденного на полях сражений. Поскольку процесс зарядки оружия занимал 95 % времени, а непосредственная стрельба – всего 5 %, солдаты могли, и в основном именно так и делали, заниматься зарядкой, не производя при этом выстрела. Таким образом, они маскировали свои действия, находясь под надзором командиров. Гроссман (Grossman, 1996: 22) хорошо иллюстрирует эту мысль данными, относящимися к знаменитой битве при Геттисберге, согласно которым почти 90 % из примерно 30 000 мушкетов, найденных на поле боя, были заряжены многократно. Причем один из мушкетов был заряжен аж двадцать три раза, что по сути делало оружие непригодным для стрельбы.

Несмотря на огромные итоговые потери, Первая мировая война известна применением принципа «живи и давай жить другим», в соответствии с которым солдаты, находящиеся в окопах по обе стороны линии фронта, заключали негласное соглашение не стрелять, пока другая сторона поступает аналогичным образом (Ashworth, 1980). Согласно Бурку (Bourke, 2000: 73), только 10 % солдат в этой войне считались готовыми сражаться, в то время как подавляющее большинство военнослужащих, по мнению их начальников, не имели достаточного «боевого духа». В 1986 году британское управление оперативного анализа при Минобороны провело масштабное исследование более ста сражений, произошедших в XIX и XX веках, задействовав для определения убойной эффективности импульсное лазерное оружие на реальных и смоделированных полях сражений. Исследование показало, что реальные потери оказались значительно ниже, чем в тестовых испытаниях. Это указывает на то, что определяющей причиной более низкого уровня потерь в реальных битвах являлось нежелание солдат сражаться (Grossman, 1996: 16). Во всех этих исследованиях примечательны их выводы о том, что на поле боя большинство солдат оказываются парализованы страхом или неспособностью сознательно убивать других людей и что лишь малое число военнослужащих полноценно участвуют в боевых действиях.

Увеличение числа боевых потерь и нарастание степени ожесточенности сражений, наблюдаемые с конца Второй мировой войны, тесно связаны с двумя социологическими факторами: усилением принудительного давления и контроля со стороны командования, а также ростом зависимости от социальных механизмов микроуровневой солидарности. Усиление командного давления на передовой стало продолжением постоянно растущей бюрократической власти военной организации, и в этом отношении оно являлось неотъемлемым компонентом более масштабного процесса, а именно – кумулятивной бюрократизации насилия. Для повышения боевой эффективности военные организации сосредоточились на внедрении более жесткой командной иерархии, при которой офицеры отдают солдатам прямые приказы (в основном лицом к лицу) на полях сражений и контролируют их действия, а также на использовании в процессе военной подготовки более реалистичных методов обучения, приближенных к хаотичным и жестоким условиям реальных военных действий (Grossman, 1996). Во время двух мировых войн и многих других вооруженных конфликтов недавнего времени во всех крупных армиях присутствовала военная полиция, представители которой не позволяли солдатам убегать с поля боя и следили за тем, чтобы они сражались (Collins, 2008: 49). Тот факт, что в отсутствие подобного внешнего контроля солдаты воюют неохотно, хорошо иллюстрируют комментарии подполковника Роберта Г. Коула, командира 502-го парашютно-десантного пехотного полка, который считался одним из лучших подразделений армии США во время Второй мировой войны. Описывая поведение своих солдат во время атаки в 1944 году, он заметил: «Ни один из двадцати пяти человек не открывал огонь добровольно… они стреляли только тогда, когда я наблюдал за ними или когда над ними стоял другой солдат» (Bourke, 2000: 74).

В дополнение к усилению организационного контроля современные военные сосредоточились также на использовании и, по возможности, воспроизведении преимуществ социальной солидарности, возникающей при взаимодействии внутри малых групп. По словам Маршалла (Marshall, 1947: 56), «действительно активные стрелки обычно находились в составе небольших совместно действующих групп». В свою очередь, Шилз и Яновиц (Shils и Janowitz, 1948) указывали на сплоченность внутри малых групп как на ключевой фактор ранних военных успехов вермахта и его упорного сопротивления в конце войны. Холмс (Holmes, 1985: 291) проводит исторический анализ этого опыта, подтверждая, что именно «боевое товарищество связывает солдат вместе», и утверждает: чтобы понять, что «заставляет людей сражаться», необходимо обратить пристальное внимание «на боевые группы и узы, которые связывают людей внутри них». Другими словами, рост боевой эффективности является результатом интеграции внутри малых групп. В таких группах, где взаимодействие происходит лицом к лицу, не только быстрее развиваются сплоченность и чувство социальной привязанности, но и формируется чувство коллективной ответственности перед своими собратьями. И Дюркгейм (Durkheim, 1933), и Вебер (Weber, 1968) описывали этот феномен в социологических терминах. Для Дюркгейма (Durkheim, 1933: 415) социальная солидарность связана с чувством справедливости (внутри группы) и коллективной этической ответственности. По его словам, солидарность является «возможно, непосредственным источником морали». Она объединяет людей вокруг общих идеалов и обеспечивает прочность взаимных обязательств. При этом Дюркгейм полагал, что такая солидарность имеет мало общего, если вообще имеет, с утилитарными мотивами членов группы (поскольку в этом случае ощущение принадлежности рационально было бы распространить на всю армейскую организацию и стрелять в тех, кто стреляет в тебя), но вместо этого солидарность проистекает из нормативного самонавязанного чувства преданности группе. Американский солдат времен Второй мировой войны, сбежавший из госпиталя, чтобы присоединиться к своему взводу, воюющему на передовой, выразил это чувство следующим образом: «Эти люди на передовой были моей семьей, моим домом. Они были мне ближе, чем я могу выразить словами, ближе, чем любые друзья, которые у меня были или когда-либо будут. Они никогда не подводили меня, и я не мог поступить иначе… Любой человек в бою, у которого нет товарищей, готовых умереть за него, или за которых он сам готов умереть, – это вообще не человек» (Holmes, 1985: 300). Вебер (Weber, 1968) подчеркивал, что формирование группы – это процесс, требующий интенсивных социальных взаимодействий, а не просто основанный на заданных характеристиках индивидов. Тот факт, что люди могут иметь общее происхождение, национальность, религию, место обитания или политическую идеологию, вряд ли автоматически приведет к скоординированной групповой мобилизации. Важно именно взаимодействие, поскольку только благодаря совместным социальным действиям группа и становится группой в социологически