Война и общество - Синиша Малешевич

аудиторией, настроенной на создание и распространение радикальной военной пропаганды. Для Хобсона (Hobson, 1901: 18–19) ура-патриотизм (джингоизм) был продуктом того нового, более широкого общественного мнения, которое возникло как социальный феномен, развилось в «доселе неизвестную комбинацию мыслей, языка и действий» и превратило обычных людей в воинственно настроенную толпу: «Британская нация превратилась в огромную толпу и открыла свое массовое сознание воздействию прессы». Другими словами, именно потому, что граждане, СМИ и гражданское общество более свободны, когда находятся в либеральной и демократической среде, они с большей вероятностью сами становятся ключевыми агентами военной пропаганды. В отличие от пропаганды, спонсируемой государством, которая всегда ограничена геополитическими, идеологическими и институциональными рамками, а в авторитарных условиях еще и жестко контролируется политическими властями, демократическая среда открывает двери для неограниченного распространения народной ура-патриотической пропаганды. В военное время это может привести к ожесточенной конкуренции между различными гражданскими объединениями и средствами массовой информации за то, чтобы превзойти друг друга в демонстрации степени своей решимости и поддержки военных действий. Таким образом, демократические страны, вопреки распространенному мнению, вовсе не застрахованы от воздействия военной пропаганды.

На самом деле можно утверждать, что зарождение пропаганды, и военной пропаганды в частности, можно проследить именно в демократическом, а не авторитарном контексте. Другими словами, военная пропаганда является не порождением деспотически управляемых государств, а побочным продуктом демократизации и либерализации. Гражданская война в Англии (1642–1646) привела к краху королевской цензуры и появлению первых форм протопропаганды, поскольку обеим сторонам конфликта, роялистам («кавалерам») и парламентариям («круглоголовым»), приходилось сражаться за «умы и души» тех, кто колебался в своем выборе между двумя противоборствующими лагерями. Условия жизни в военное время либерализовали общественное пространство и способствовали распространению книг, брошюр и первых новостных листков, являвшихся предшественниками современных газет. Обе воюющие стороны создали своих глашатаев (газета Mercurius Aulicus у роялистов и Mercurius Britannicus у парламентариев) и в значительной степени полагались на печатное слово для пропаганды своих идей (Frank, 1961). Прямым побочным эффектом этого затянувшегося конфликта стало резкое увеличение числа протопропагандистских публикаций. Например, в период с 1640 по 1663 год было выпущено более 15 000 различных брошюр, а количество новостных листков резко возросло с 4 в 1641 году до 167 в 1642-м и ошеломляющих 722 в 1645-м (Taylor, 2003: 118). В контексте обсуждения особый интерес вызывает тот факт, что гражданская война не только открыла пространство для (пусть и напряженно-агрессивного) обмена мнениями, но и помогла мобилизовать более широкие слои населения, которые объединили свое пуританское рвение с политическими амбициями для создания и распространения своих идей.

Гражданская война в Англии стала прелюдией к развитию пропагандистского дискурса. Однако, поскольку этот дискурс все еще ограничивался представителями немногочисленных слоев населения (грамотными и относительно привилегированными) и был вынужден полагаться на скромные технологические и инфраструктурные средства распространения, он являлся скорее протопропагандой, чем полноценной военной пропагандой. Крупномасштабная военная пропаганда, охватывающая все слои общества, технологически и организационно сложная, появилась только через два столетия. Хотя это значимое историческое развитие требует некоторого объяснения и проработки (что будет сделано далее), здесь мы сосредоточимся на демократических истоках военной пропаганды. Несмотря на то, что британская общественность относит пропаганду к явлениям, характерным для других стран (в основном недемократических), Великобритания, по сути, является ее институциональной колыбелью. Как отмечает Тейлор (Taylor, 2003: 160), в конце XIX века «Британия стала непревзойденным лидером в области политической пропаганды, а в двадцатом веке – непревзойденным мастером военной пропаганды». Очевидно, что это никак не связано с психологическими, биологическими или иными особенностями самих британцев, но является продуктом того типа государства, в которое превратилась Британия: государства, сочетающего в себе высокоиндустриальный, либерализованный и демократизированный внутренний общественный строй с огромной имперской властью над всем миром. В этом контексте расширение избирательных прав, быстрая урбанизация населения, постоянно растущий уровень грамотности, технологическое развитие и коммерческий характер средств массовой информации, а также продолжающиеся имперские завоевательные войны способствовали общей политизации общественного мнения. Постоянно растущая степень либерализации и демократизации Британии способствовала развитию военной пропаганды. Народные, частные, либеральные, консервативные, христианские и светские СМИ изо всех сил старались удовлетворить огромный спрос населения на сообщения об экзотических подвигах, совершаемых в ходе британских колониальных кампаний в Африке и Азии. Подкрепленные новыми квазидарвинистскими парадигмами расовой иерархии и «борьбы за выживание», почти универсальные представления о британском превосходстве в равной степени разделялись широкой общественностью, большинством гражданских сообществ и средствами массовой информации (Mackenzie, 1984). По словам Тейлора (Taylor, 2003: 165), «Военные успехи, казалось, доказывали расовое превосходство Британии над менее развитыми народами, и этот миф увековечивался в самых разных источниках: от новостных газет до романов, от парадов до открыток, от школьных учебников до клубов, от настольных игр до жестяных банок с печеньем». К началу Первой мировой войны Британия имела наибольший опыт в распространении пропагандистских сообщений, и это касалось как широкой общественности, гражданских сообществ, средств массовой информации, так и государственных органов. Таким образом, истоки военной пропаганды следует искать не в авторитарном, а главным образом в демократическом и либеральном историческом контексте.

Тот факт, что авторитарные государства действительно производят количественно больше пропагандистских материалов, мало что говорит нам о якобы существующей связи между пропагандой и авторитаризмом. Напротив, это лишь подтверждает тезис о том, что большая часть пропаганды по сути является средством внутренней легитимизации. Митинги в Нюрнберге и гигантские портреты Сталина, Ленина и Маркса не оказали никакого влияния на население стран-противников, кроме усиления уже существовавшего идеологического раскола между противоборствующими лагерями. Аналогичным образом восхваление британскими и американскими СМИ самих себя как маяков свободы и свободомыслия не нашло никакого отклика со стороны населения нацистской Германии и Советского Союза. Более грубый и почти карикатурный характер советской или нацистской пропаганды лишь иллюстрирует наличие у нее универсальной цели: вместо того чтобы пытаться изменить мнения и поведение тех, кто не является сторонниками пропагандируемых идей, пропаганда выступает средством самооправдания. Пропаганда нужна человеку, чтобы чувствовать себя комфортно в собственной (идеологической) шкуре; чтобы придерживаться того же мировоззрения, что и самые близкие и дорогие ему люди, те, кем он восхищается; чтобы уверенно противостоять любым сомнениям, а также по многим другим причинам. Более всего человек нуждается в пропаганде, когда доминирующая интерпретация социальной реальности подвергается энергичной и настойчивой проверке со стороны внешних сил.

Поскольку войны почти повсеместно рассматриваются как нелегитимные социальные ситуации, они требуют более активной пропаганды, чем большинство других социальных ситуаций. В этом смысле между демократическими и другими социальными порядками нет особой разницы: чтобы найти оправдание для такой экстраординарной ситуации, которой является война, гражданам любой страны необходимо обеспечить идеологический комфорт, массовое успокоение