Война и общество - Синиша Малешевич

Современность военной пропаганды

Использование пропаганды в целом и военной пропаганды в частности часто концептуализируется как трансисторическое явление, свойственное любой эпохе и применявшееся во все времена со сходной интенсивностью. Таким образом, пропаганда отождествляется с «психологической войной» и в этом качестве понимается как неотъемлемый элемент любой войны. Например, в базовом учебнике, посвященном пропаганде, говорится, что: «Использование пропаганды в качестве средства контроля над информационным потоком, управления общественным мнением или манипулирования поведением является столь же старым методом, как и сама история. Концепция убеждения является неотъемлемой частью человеческой природы, а примеры применения конкретных техник для достижения масштабных изменений на уровне идей можно обнаружить еще в древнем мире» (Jowett и O'Donnell, 2006: 50). Оставляя в стороне весьма сомнительное заявление по поводу «человеческой природы», стоит отметить, что с представленной точки зрения между убеждением и пропагандой не существует никаких различий. В отличие от убеждения, которое является почти универсальной формой социального влияния и рудиментарная форма которого стара, как сам язык (оба восходят к верхнему палеолиту), пропаганда – это организованная коммуникация, которая включает в себя относительно систематическое создание и распространение идей и образов, имеющее целью повлиять определенным образом на мышление и поведение больших групп людей. Другими словами, убеждение – это не просто синоним пропаганды, а риторический прием, который является неотъемлемой частью пропаганды. Но если пропаганды без убеждения не существует, то убеждение без пропаганды вполне возможно. Более того, хотя нет сомнений в том, что на протяжении веков многие правители, первосвященники, военачальники и богатые люди в значительной степени полагались на различные способы убеждения и даже иногда добивались успеха в развитии протопропагандистских форм социального влияния, им явно недоставало организационного потенциала и инфраструктурных средств для их создания и распространения, а также достаточно грамотной и политизированной общественной сферы, восприимчивой к регулярным пропагандистским сообщениям. Несмотря на то, что как каменные таблички и обелиски ассирийских царей, так и объекты общественной архитектуры времен египетских фараонов были отчасти предназначены для передачи посланий об абсолютном превосходстве и непобедимости правителей, все подобные попытки убеждения носили «нерегулярный и спорадический» характер и не имели «четкой структуры или организации» (Taylor, 2003: 24).

Древняя Греция и Древний Рим представляют примеры более продуманных попыток поднять во время войн боевой дух населения, и в частности солдат, путем манипулирования местной мифологией и использования ее в военных целях, но мелкий масштаб и разовый характер этих практик не позволяют соотнести подобные попытки с полноценной пропагандой. Александр Македонский являлся искусным манипулятором, который использовал веру греков в предзнаменования и оракулов для поднятия боевого духа своих воинов. Например, перед крупным сражением он использовал «прирученную змею, прикрепив к ней сделанный из тонкого полотна муляж человеческой головы, чтобы таким образом продемонстрировать своим солдатам, что бог Асклепий – часто изображаемый в виде змеи – был с ними». В другом случае он наносил слово «победа» на печень жертвенного животного, которую демонстрировал солдатам перед битвой как очевидный знак того, что боги благоволят армии Александра (Taylor, 2003: 29). Аналогичным образом Юлий Цезарь использовал римскую имперскую доктрину и собственные военные успехи для создания элитарного культа личности, который затем использовался для мобилизации общественной поддержки новых военных походов. Его портрет чеканили на римских монетах, а его статуи были установлены по всей империи еще при жизни. Кроме этого, «у него было золотое тронное кресло в сенате и в трибунале, при цирковых процессиях статую Цезаря должны были везти на колеснице и носилках вместе с изваяниями богов, как и размещать его изображение рядом с богами в храмах». В его честь был назван даже календарный месяц (Gardner, 1974: 90). Тем не менее независимо от того, насколько серьезным влиянием обладали подобные незамысловатые трюки, поднимающие боевой дух солдат, и даже экстравагантные проявления культа личности, они не представляют собой пропаганду в каком-либо социологически значимом смысле, поскольку пропаганда, как будет показано далее, имеет мало общего с поднятием боевого духа солдат.

Даже появление и распространение монотеистических религий, таких как христианство и ислам, не привело к зарождению полноценной пропаганды. Несмотря на то, что католическая церковь широко использовала визуальные образы, такие как статуи, иконы, распятия, религиозные картины, гравюры и офорты, а правители исламского мира для мобилизации массовой поддержки опирались на кораническое понятие джихада, глубоко стратифицированный характер этих досовременных обществ, их инфраструктурная и организационная отсталость и неспособность обеспечить мгновенное и непрерывное распространение сообщений во всем пространстве социума указывают на ограниченный характер их убеждающей силы. Как убедительно доказывает Холл в своем исторически детализированном анализе, социально иерархический мир премодерна не отличался идеологическим единством. Напротив, «общее признание норм является исключением в истории… В средневековой пиренейской деревне Монтайю все считали себя христианами, но к епископу Памье крестьяне относились как к феодальному эксплуататору» (Hall, 1985: 29–30).

Изобретение Гутенбергом печатного станка, стандартизация местных языков, протестантская реформация и католическая контрреформация, последовавшие за ними два века религиозных войн – все это оказало непосредственное влияние на политизацию широких слоев населения, создав тем самым структурные условия для зарождения пропаганды. Религиозный раскол способствовал широкому использованию церковных кафедр, а также печатных станков для распространения религиозных брошюр, библий, картин, плакатов, листовок и одностраничных новостных бюллетеней на местных языках, что сделало их доступными для широкой аудитории. Например, к 1520 году ключевые труды Лютера были проданы общим тиражом более 300 000 экземпляров, а католический справочник по еретическим практикам и колдовству Malleus Maleficarum к 1669 году был переиздан тридцать шесть раз (Dickens, 1968: 51; Russell, 1984: 79).

Во всех этих случаях именно война способствовала распространению печатного слова. К концу наполеоновских войн в 1815 году методы убеждения и массовое распространение печатных материалов получили быстрое развитие, поскольку воюющие стороны хорошо осознали значение пропагандистского дискурса для аргументации своих военных целей. Наполеон придавал особенно важное значение созданию мощной военной пропагандистской машины, утверждая, что «трех враждебных газет следует опасаться больше, чем тысячи штыков» (McLuhan, 2001: 14). Он не только ввел жесткую цензуру и закрыл все независимые СМИ, сократив количество парижских газет с 70 до 4 в 1811 году (Dunn, 2004: 126), но и направил своих пропагандистов во все важные сферы общественной жизни, заставив их обращать внимание даже на самые мельчайшие детали при планировании и осуществлении государственной пропаганды. Этот план включал в себя создание высокоцентрализованного пропагандистского государственного аппарата, «Главного директората по делам печати и книжного дела» (Direction generale de l'Imprimerie et de la Librairie), который руководил всем, что было связано с изданием и распространением произведений культуры, искусства