Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

«фиаско» и «спасения нет»? На чем основывали они свои новые мифы? Как их аргументировали? Это вопросы и сами по себе, согласитесь, интереснейшие. Хотя бы потому, что вовлечены в те годы были в это средневековое мифо­творчество вполне разумные, а порою и замечательно талантливые люди. Но дело ведь не в одном историческом любопытстве. Оно еще и в том, что проповедь феодального социализма и средневековое мифотворчество продолжаются, как ни в чем не бывало, и сегодня. Более того, бушует оно вокруг нас в десятках «национально-ориентированных» изданий, по-прежнему проповедуя «сущностную несо­вместимость западной буржуазной цивилизации и цивилизации рос­сийской», по-прежнему пытаясь втиснуть все многообразие совре­менной жизни «в рамки традиционного миросозерцания, обнимаемого формулой Русская идея».

Это я цитировал Зюганова. Но на самом деле и куда более серь­езные сегодняшние мыслители пишут в этих терминах, отравляя ими сознание образованной молодежи. Читатель, наверное, тоже обратил внимание на поток ученых монографий об этом предмете. И в большинстве из них по-прежнему высмеивается знаменитая, как видели мы во второй книге трилогии, «европейская кочка зрения» и превозносятся достижения беззаветных апологетов самодержа­вия, защитников его «метафизической», «сакральной» сущности и даже актуальности. Вот еще почему совершенно необходимо, чтобы не сказать, жизненно важно ответить на эти вопросы.

Ахиллесова пята мифотворцев

Проблема лишь в том, как это сделать, как подступиться к их анализу. Как убедительно и доступно показать, что сегодняшнее мифотворчество точно так же нелепо, нереалистично и — главное — губительно для страны, как и дореволюционное? Что сам способ политического мышления «национально-ориентирован­ных» по природе средневековый и потому — в современном мире — просто не может не вести к ошибкам, порою роковым?

Сказать правду, задача головоломная. Ведь эти люди ничего и не намерены доказывать. Они просто постулируют, скажем, что на рос­сийской «почве» капитализм не приживется. Или что Россия и Европа друг другу чужды, как небо и земля. Почему не приживется? Почему чужды? Потому что несовместимы с «народным менталите­том». Почему несовместимы? Потому что «почва» такая.

В учебниках логики это называется циркулярным аргументом: человек заранее провозглашает именно то, что требуется доказать. Короче, спорить с этими людьми бесполезно. Им нельзя объяснить, например, что настаивая на державности, они толкают Россию в тот же тупик, в каком оказалась она в прошлом веке со своим безнадеж­но отжившим самодержавием. Не объяснить им также, что если капитализм и впрямь не приживется в России, как они — вопреки Ленину — утверждают, это было бы для нее величайшим несчастьем. Ибо неминуемо оказалась бы она в этом случае в полной и отча­янной изоляции в мире. Была бы, по сути, обречена опять противо­поставить себя человечеству. Просто потому, что в нем-то капитализм уже прижился...

Короче, ничего нельзя доказать людям, отрицающим общепри­нятую логику и потому для нее неуязвимым. В особенности, если провозглашают они, как Подберезкин, что «только Вера, т. е. ирра­циональный подход, способна ответить на острейшие вопросы современной политики».

И тем не менее даже этот на первый взгляд недоступный для кри­тики извне способ политического мышления тоже имеет свою ахил­лесову пяту, свой незащищенный нервный узел. Даже два таких узла.

Первый состоит в произвольности метафизического начала, или постулата, который тот или иной «национально-ориентированный» автор заложил в ее фундамент. Допустим, для Зюганова это «народ­ный менталитет». Для Достоевского, однако, таким абсолютным началом выступало православие русского народа (в котором, собст­венно, и состоял, по его мнению, «наш русский социализм»). А для Бакунина постулатом было присущее русскому народу «историче­ское чувство свободы». Леонтьев же, как мы помним, исходил, совсем даже наоборот, из того, что русская нация специально не соз­дана для свободы.

Поэтому столь родственным по способу политического мышле­ния людям тоже, по сути, бесполезно друг с другом спорить. Ведь пренебрежение общепринятой логикой имеет и свои неудобства: у спорящих, в частности, просто нет общей почвы для спора (поскольку один произвольный постулат вполне и безоговорочно исключает другие). Вторая — и, пожалуй, роковая — слабость этого способа политического мышления в том, что, создавая на основании своего иррационального постулата вполне вроде бы практичную идейно-политическую конструкцию, каждый из спорщиков претенду­ет на последнюю истину и, стало быть, на роль пророка. И потому просто обязан отвергать истину конкурирующего пророка.

Великолепной иллюстрацией этого могут служить отношения Леонтьева и Достоевского. Вот как описывает их Юрий Павлович Иваск, замечательный эмигрантский поэт и философ, автор един­ственной, пожалуй, серьёзной биографии Леонтьева. «Если Достоевский для Леонтьева еретик-утопист, «розовый христианин», — пишет Иваск, — то Леонтьев для Достоевского еретичен своим песси­мизмом, за которым будто бы прячется грубое эпикурейство и даже зависть... В конце своей филиппики против Достоевского Леонтьев противопоставляет его будто бы «ложное» христианство — истинно­му, церковному христианству Победоносцева (добавим, что Леонтьев не переносил Победоносцева, которого в письмах называл «старой девушкой», но в полемической статье попытался им «убить» ненавистного ему подпольного пророка Достоевского). Вообще же взаимопонимания между ними не было, да и не могло быть: каждый рвался к своей правде и каждого своя правда ослепляла».

Как же в таком случае нам с ними спорить, если они и друг с дру­гом спорить не могли? К счастью, там, где пасует логика, помогает история. Ведь за истекшее столетие «национально-ориентирован­ных» пророков было более чем достаточно. В 1860-х прогнозирова­ли они одно, в следующем десятилетии другое, а еще десятилетием позже третье. То обстоятельство, что способ политического мышле­ния был у них один и тот же (Россия во всех случаях оставалась «вне­европейски или противоевропейски», говоря словами Соловьева, самобытной) — менялись лишь постулаты и прогнозы, — именно это обстоятельство и дает нам счастливую возможность проверить, оправдала ли история их пророчества, сработали ли их прогнозы. Короче, если мы внимательно присмотримся к нескольким таким прогнозам позапрошлого века, мы тотчас увидим, работает ли сам этот способ политического мышления, способствует ли он выработке реалистических прогнозов или мешает им. Проще говоря, оправда­лись их пророчества или нет.

По-английски есть для этого специальный термин — «case studies». Означает он детальное исследование отдельных случаев (cases), из совокупности которых и возникает общая картина. Так почему бы нам не проверить реалистичность прогнозов сегодняшних пророков при помощи нескольких таких case studies пророков про­шлого? Конечно, для большей выразительности желательно, чтобы героями их были яркие, талантливые и всем известные персонажи. Особенно такие, которым поклоняется как своим предшественни­кам, допустим, Зюганов. Он, например, поминает с одобрением «мятежного Михаила Бакунина» (даже не подозревая, что Бакунин был чем-то вроде ненавистной ему Валерии Новодворской своего поколения), а Леонтьеву и вовсе слагает оды (скорее, впрочем, напоминающие чеховское «Письмо к ученому соседу»).