Россия и Европа 1462-1921. Книга III. Драма патриотизма в России 1855-1921 - Александр Львович Янов

Но ведь это и означает на самом деле знаменитое бакунинское «Разрушение есть созидание». Перед нами вовсе не парадокс, перед нами вера. Средневековая вера, спору нет, но общая у Бакунина с Достоевским.

Вера вто, что, содрав, разрушив верхний, порочный, неистин­ный и «ничтожненький» слой социальной структуры, мы найдем под ним вечный и неизменный пласт «народной правды», метафизиче­ский источник добра и красоты, истинное просвещение, освобож­денное от сатанинских «хитростей разума».

Первая неожиданность состоит здесь, как видим, в том, что раз­облачитель русских бесов и сам верховный бес мыслят, оказывается, совершенно одинаково. Еще большая неожиданность, однако, что самый яркий интеллектуальный оппонент обоих Константин Леонтьев был в этом смысле, как мы увидим, совершенно с ними согласен. Его византизм, который «как сложная нервная система пронизывает весь великорусский общественный организм», и был тем самым неизменным подземным пластом добра и красоты, окол­довавшим Достоевского и Бакунина.

Но самая большая неожиданность все-таки в том, что эти трое — революционер-анархист, национал-либерал и радикал-консерватор — несовместные во всем остальном, как гений и злодей­ство, одинаково оказались апологетами самодержавия.

В конце концов то, что Бакунин, Достоевский и Леонтьев друг на друга не похожи, — тривиально, общеизвестно, здесь никакой про­блемы нет. Проблема в том, что у них общего. И в том, помогло ли им это общее адекватно разобраться в современной им политической реальности и предложить правильные прогнозы.

Пророчество Бакунина (1860-е)

«Русский народ, — утверждает Ба­кунин, — движется не по отвлеченным принципам. Он не читает ни иностранных, ни русских книг, он чужд западным идеалам и все попытки доктринализма консервативного, либерального, даже рево­люционного подчинить его своему направлению будут напрасны... У него выработались свои идеалы, и составляет он в настоящее время могучий, своеобразный, крепко в себе заключенный и спло­ченный мир, дышащий весенней свежестью... Свободный от закоре­нелых и на Западе в закон обратившихся предрассудков религиоз­ных, политических, юридических, социальных, он создаст и цивили­зацию иную: и новую веру, и новое право, и новую жизнь». Что создаст он на самом деле СССР, Бакунину, конечно, и в голову не при­ходило.

Так или иначе, корневой, органический фундамент, в котором запрограммирована вся освободительная информация, обнаружи­вается у Бакунина сразу. И нисколько не смущает его, так же как и Достоевского, «непросвещенность» этого фундамента. Напротив, видит он в ней преимущество, а вовсе не недостаток: «Народ наш, пожалуй, груб, безграмотен... но зато в нем есть жизнь, есть сила, есть будущность — он есть... А нас, собственно, нет; наша жизнь пуста и бесцельна...» Не правда ли, очень естественно продолжается эта тирада Бакунина уже цитированными словами Достоевского насчет «чужого народика»?

Народную веру в царя Бакунин тоже принимает как данность. Проверить этот стереотип ему тоже в голову не приходит. Да, русский народ верит в самодержавие и «здесь не место углубляться в причи­ну этого факта многозначительного, потому что рады мы этому или нет, он обуславливает непременно и наше положение и нашу дея­тельность».

Средневековье, таким образом, задано уже в катехизисе будуще­го идеального государственного устройства. В Четьи-Минеях. Реальный политик не оспаривает данность. И устрашающее языче­ство этой предполагаемой веры его тоже не пугает: «царь — идеал рус­ского народа, род русского Христа, отец и кормилец своего народа».

Где же здесь слой социальной структуры, предназначенный «к сдиранию» для освобождения подземных вулканических сил «народного духа»? Он, разумеется, тут как тут: «Теперь народ за царя и против дворянства, и против чиновничества, и против всего, что носит немецкое платье. Для него все враги в этом лагере официаль­ной России, все — кроме царя».

«Немецкое платье» упомянуто здесь не для риторики. С ним под­ходим мы к еще одной любопытной черте исследуемого способа политического мышления. Подлежащий разрушению слой объ­является не только чуждым «русскому духу», но и обязательно ино­родным, т. е. навязанным народу извне, порождением чужого, запад­ного «духа». И свержение его с русского пьедестала — непременное условие строительства новой свободной жизни. В данном случае в качестве этого лжекумира фигурирует «дух» немецкий, воплотив­шийся в «германской правительственной системе».

Французский анархист Лагардель, написавший предисловие к книге Бакунина, так объясняет эту черту его утопии: «Перед лицом германской расы, живого выражения догмата и авторитета, славян­ство представляет все, что есть инстинктивного и творческого в мире. Если Россия стонет под политическим гнетом, то это потому, что она испытывает влияние Германии и ее правительственной системы. Стоит только освободить ее от этих германских цепей, и она распро­странит в цивилизованном мире то чувство свободы, которое есть ее исторический штемпель».

Вот как всё, оказывается, просто. Освободим Россию от герман­ских цепей — и мир свободен. Вопроса о том, как сопрягается вожде­ленная свобода, этот «исторический штемпель» России, с трехсотлет­ним закрепощением соотечественников и вообще с тем, что Герцен называл «долгим рабством», ни автор предисловия, ни сам Бакунин не касаются вовсе. Для них судьба «цивилизованного мира» сводит­ся, по сути, лишь к тому, с кем пойдет самодержец — со своим наро­дом или с немцами. Так Бакунин, собственно, и пишет: «весь вопрос состоит в том, хочет ли он быть русским земским царем Романовым или голштейн-готторпским императором петербургским. Хочет он слу­жить России, славянам или немцам?»

Вот вам и миф: русское самодержавие, разумеется, «земское», оказывается вдруг необходимым условием европейской свободы. Декабристам, для которых дело как раз и заключалось в принципи­альной несовместимости самодержавия со свободой, такая поста­новка вопроса показалась бы дикой. Славянофилы, напротив, нашли бы ее естественной. Вот почему, если мы хотим представить себе масштаб влияния славянофильства на русскую мысль, случай Бакунина, неистового революционера и к тому же западника, пред­ставляется идеальным. Тем более что сам он никогда, собственно, и не скрывал своего восхищения славянофилами и в особенности Аксаковым. Много лет спустя Бакунин писал Герцену: «Константин Сергеевич вместе со своими друзьями был уже тогда (в 1830 годах) врагом петербургского государства и вообще государственности, и в этом отношении он даже опередил нас». Как видим, анархист-западник Бакунин неожиданно оказывается олицетворением «национально-ориентированной» интеллигенции.

Только в отличие от ортодоксальных славянофилов, он не мог не поставить рокового вопроса: «Но что если вместо царя-освободите­ля, царя земского народные посланцы встретят в нем петербургского императора в прусском мундире, тесносердечного немца, окружен­ного синклитом таких же немцев?» Вот прогноз Бакунина на этот слу­чай: «Ну, тогда несдобровать и царизму, по крайней мере, импера­торскому, петербургскому, немецкому, голштейн-готторпскому». Заметьте это «по крайней мере». Бакунин бунтует не против цариз­ма, но против немцев и тут — простор для его консервативной утопии. Ибо «если