Сибирский Ледяной поход. Воспоминания - Сергей Арефьевич Щепихин

«Да ведь наши части столь малочисленны, что, попав в огромный город, прямо-таки затеряются в нем. Мы просто не сможем держать, обслужить город, он нас поглотит. И это при полном спокойствии, на что, конечно, рассчитывать нельзя. Наоборот, надо ожидать всевозможных пакостей со стороны противника, ведь у него в Глазкове остается верный союзник… рабочие организации, да сколько еще они повыпускали каторжан из тюрем. А эти господа дерутся отчаянно, как доносит о том генерал Вержбицкий…»

Видимо, не было уже у наших добровольцев «сердца», чтобы с открытым забралом идти на Иркутск.

Сахаров настаивал на своем: как всегда, упрямство его далеко опережало его талант разбираться в обстановке, и он чересчур много рассчитывал на приказ. Его пробовали убеждать, но он оставался непреклонен и все повторял, настаивал, что надо, надо брать город. Его поддержал, кажется, один Феофилов, лицо при данном соотношении сил, находящихся в его подчинении, совершенно не правомочное, чтобы быть особо настойчивым.

Во время заседания на имя Войцеховского была передана телеграмма от начальника 2-й Чешской дивизии Крейчиго[212]{127}, в которой говорилось, что в случае нашего решения занимать Иркутск он просит иметь в виду следующее: при всех операциях не занимать Глазково, а также не нарушать нейтралитета железнодорожной полосы… В противном случае чешский начальник угрожал выступить вооруженно против нас.

Телеграмма была передана из нашего передового отряда. Войскам она, очевидно, была уже известна. Учитывая все, Войцеховский с чистым сердцем мог теперь дать приказ: Иркутск не брать, в город не входить (как видно было, этого не желали и начальники в большинстве) и сегодня в ночь выступить в обход Иркутска.

Тут же был намечен маршрут и послано распоряжение генералу Вержбицкому вывести свои части из боя и идти на соединение с остальными частями армии.

Все доводы и возмущения Сахарова, в достаточной степени и бесплодные, и неосновательные, были отвергнуты. Сахаров что-то пытался доказать: он говорил о мести за смерть Колчака, о возмездии чехам за столь вызывающий по форме и содержанию документ!.. Но все это была одна литература и ни на грош здравого смысла, на который можно было бы базироваться.

Сахарову пришлось подчиниться, и тут же он отдал распоряжение передовым частям до полуночи оставаться на местах, развести побольше костров и вообще делать вид, что мы готовимся к штурму, и тем прикрыть наш ночной отход.

Общее выступление назначено на 11 часов ночи.

Остаток дня надо было посвятить разведке предстоящего нам маршрута и разработке деталей его, а я с Войцеховским отправился на станцию, чтобы переговорить с начальником 2-й чешской дивизии о деталях нашего марша, прося его содействия, так как, по-видимому, чехи были не менее нашего заинтересованы в нашем благополучном уходе из-под Иркутска.

Мы быстро отыскали штаб Крейчиго, но сам начальник дивизии был в городе Иркутске или на станции. Говорить с ним по телефону нам не удалось, пришлось ограничиться разговором с его начальником штаба, полковником русского Генерального штаба Бирулей{128}.

Бируля очень вежливо нас принял и рассказал о подробностях, при которых произошел расстрел Колчака. Затем он пытался нам объяснить мотивы, по которым чешское командование не могло допустить боев на улицах Иркутска. Учитывая значение тактическое предместья Глазкова, чехи категорически заявили о недопустимости включения этого района в сферу наших операций, отлично понимая, что при этом условии они на 99 % гарантируют отказ нам от операции… И они были совершенно правы. Высказать нам по адресу чехов своего «фе» не удалось, так как по всем видимостям Крейчиго намеренно уклонялся от всяких с нами разговоров по этому вопросу.

Поблагодарив Бирулю за информацию и попросив его передать начальнику дивизии нашу просьбу удержать на время нашего обхода гарнизон Иркутска от каких-либо демонстраций, могущих втянуть нас в бой, мы кончили свой визит полковнику Бируля.

Моя попытка навести справку о мучившем меня душевно личном вопросе, где может находиться моя жена, успехом, как всегда, не увенчалась. Партизаны продолжали, видимо, производить нападения на хвостовые эшелоны чехов, и число частей, идущих походным порядком, все росло и росло… а вместе с этим возрастало и число недовольных политикой своего начальства, а значит, наших пока молчаливых союзников.

Как сейчас помню, когда мы вернулись на квартиру, чтобы отдохнуть накануне предстоящего нам ночного, вернее суточного, перехода, Войцеховскому доложили о приходе двух чешских «вояков». История с Крейчиго была очень неприятна Войцеховскому, и он, всегда очень сдержанный в выражении своих чувств, теперь совершенно откровенно отчитывал чехов, начиная с Сырового. Они не только вставляли нам палки в колеса, но и дискредитировали лично генерала Войцеховского в глазах наших добровольцев, сильно, по-видимому, рассчитывавших на его связи с чехами и ожидавших от этого себе немалого профиту. Но, по-видимому, фонды Войцеховского слишком невысоко котировались на чешской политической бирже, и это особенно тяжко было переносить самолюбивому до тщеславия генералу.

Вот почему сначала Войцеховский послал «братчиков» к черту и даже подальше. Нам было интересно, в чем дело, и я вышел к ним: оказывается, эти два типа побывали неизвестно с какими целями в Иркутске и теперь желали поделиться своими сведениями со «своим братом-генералом»…

Войцеховский принял их (хотя не чувствовал никакого к тому аппетита) и не раскаялся: чехи так красочно описали состояние умов в Иркутске и настроения не только среди коммунистов и властей, но и среди мирных жителей, что в наши души невольно начало закрадываться сомнение в правильности принятого нами решения. Хорошо, что тут не присутствовал генерал Сахаров, иначе ему, вероятно, удалось бы настоять на перемене плана.

Поблагодарив «братчиков» за внимание и доверие к нему, Войцеховский сказал, что под давлением обстановки он решил в город не заходить. «Да вы, брат-генерал, их голыми руками возьмете», — недоумевали чехи. Относительно запретительной телеграммы Крейчиго Войцеховский весьма тактично умолчал…

Ночной марш в обход города Иркутска с 7 на 8 февраля 1920 года

В 11 часов ночи мы были на сборном пункте — на базарной площади привокзального поселка Иннокентьевская.

Здесь был выставлен пост для направления подходящих частей и установления порядка движения и порядка вообще. Возле поста горел огромный костер. Здесь же для каждой крупной части были сгруппированы и проводники. Офицер поста громко опрашивал проходящую часть: какая часть, кто начальник, имеют ли проводника и знают ли точно свой маршрут?.. А затем он пропускал их «с Богом», предупреждая ни в коем случае не открывать стрельбы без особого на то распоряжения начальника колонны, генерала