История жизни, история души. Том 1 - Ариадна Сергеевна Эфрон

’ Леон Пастернак (1910-1969) - польский поэт.

Б.Л. Пастернаку

10 октября 1950

Дорогой Борис! Сегодня получила твоё второе, почти вслед за первым, письмо, и хочется сейчас же откликнуться, хоть немного, сколько позволит время, вернее — отсутствие его. Твоё письмо очень тронуло и согрело меня, больше — зарядило какой-то внутренней энергией, всё реже и реже посещающей меня. Спасибо тебе за него. Нет, я не читала отзыва в «Новом мире», а только отзыв на отзыв в «Литературной газете». Я и этим слабым отголоском той статьи была очень огорчена, не потому, что «выругали» то, что мне нравится, а оттого, что у критика создалось впечатление, по моему мнению, настолько же ложное, насколько «научно обоснованное», я не поверила в её, критика и критики, искренность, что меня и огорчило главным образом. В твоём «Фаусте» преобладает свет и ясность, несмотря на все чертовщины, и столько жизни и жизненности, даже здравого смысла, что всё загробное и потустороннее тускнеет при соприкосновении, даже, несмотря на перевод, чуть отдаёт бутафорией. (Занятная это, между прочим, вещь - этот самый гётевский здравый смысл, в конце концов, всюду и везде, преодолевающий стиль, дух времени, моду, фантазию, размах. Что-то в нём есть страшно terre-a-terre62, иего«бог деталей»1 сдета-лями вместе взятый — очень хозяйственный дядя, все детали ладно пригнаны и добротны, а остальное — украшение, позолота. Так чувствуется, что именно в «Германе и Доротее» он у себя дома, да и в «Страданиях молодого Вертера», там, где ещё только дети и бутерброды, и самоубийством ещё не пахнет. И фаустовские чертовщины, если разобраться, и не подземны, и не надземны, и сами духи в свободное от служебных дел время питаются здоровой немецкой пищей. (Между прочим, не люблю я Маргариту его, она слабее всех остальных.) Да, так вот, весь этот гётевский здравый смысл, жизненность его, грубоватый реализм даже в нереальном, я впервые узнала именно из твоего перевода (а читала их до этого немало, все были малокровными и многословными), из чего совершенно справедливо заключаю, что именно тебе удалось донести до читателя «передовые идеи» Гёте, и что критик из «Нового мира» плохо вчитался и ещё хуже того написал.

Ты, конечно, ужасно неправ, говоря о том, что «не приносишь счастья своим друзьям» и т. д. И конечно, это просто мнительность (сверх-!) и сверхделикатность по отношению к друзьям. Ты и в горе остаёшься светлым и добрым, именно это в твоих письмах (и в тебе самом!) даёт ту зарядку, когда читаешь их, о которой говорила выше. Трудно это всё выразить, определить, мысли мои, от недостатка общения с людьми, от невозможности писать, ужасно расплывчаты, и, как чувства, плохо поддаются описанию. Но мне думается так - пройдёт время, и внуки теперешних критиков будут писать об оптимистичности твоего творчества, им легко будет доказать её, это будет бесспорным, как бесспорна сейчас возникшая из раскопок древняя Греция. Утешительно ли это, когда живёшь и дышишь именно сегодня, - не знаю, но знаю, что это удел избранных, бесспорный и вечный, как звёздное небо. Почему я так тянусь к тебе, так глубоко радуюсь твоим письмам, так чувствую себя самой собой, когда думаю о тебе и пишу тебе? Не только потому, что ты — старый друг, что твоё имя навсегда связано у меня с маминым, что я люблю тебя за них и сама — и ещё и оттого, что я, ничего не создавшая, зрячая и слышащая, но немая, ничего никогда не сотворившая, тянусь к тебе, как к творцу, тянусь к твоему земному (единственному, в которое верю, наиблагороднейшему, ибо — дело рук человеческих) бессмертию. Очень я люблю и уважаю тебя и за то, что ты не зарыл свой талант в землю, и за то, что ты не сделал ему мичуринской прививки, и вообще за всё на свете. Прости меня за мою проклятую бессвязность и за всю бестолковость, с которой я пытаюсь высказать то, что так стройно складывается в голове! И не думай, что, как ты написал мне однажды, я пытаюсь «завязать роман на расстоянии» (написал-то ты не так, но смысл был приблизительно таков). Нет, это всё вне всяких романов, как окружающая меня сейчас северная ночь, как волочащий льдины на своём стальном хребте Енисей, как тисками охватившее холодную землю небо, пронзённое звёздами.

А всё-таки трудно живётся, честное слово. Жизнь как-то изнашивается, понимаешь, не столько я сама, как именно моя жизнь, так должно быть или перед смертью, или накануне какой-то другой жизни. Мне просто снится иногда, что я вновь в Москве, и никакой иной жизни мне не хотелось бы. Это - единственный город, к которому привязано моё сердце, остальные в памяти, пусть я к ним несправедлива, — как альбомы с открытками. От Москвы начинается моё чувство родины и, описав огромный круг по всему Советскому Союзу, возвращается к ней же. Так у меня было и с мамой, жизнь моя началась любовью к ней, тем и кончится — от чувства детского, наполовину праздничного, наполовину зависимого (от неё же) до чувства сознательного, почти что, после всего пережитого, на равных правах (с нею же).

Сегодня вечером пришёл последний пароход — по тёмной реке, по которой идёт «шуга» - лёгкий светлый ледок, из которого через несколько дней сольётся, спаяется зимний панцирь, противного цвета свежемороженой рыбы. Славный нарядный пароходик, похожий на те, что ходят по Москва-реке, шёл, расталкивая льдины, везя последних пассажиров, последние грузы — до следующей весны. Коротенький промежуток от зимы до зимы, небольшой скачок времени со льдины на льдину, неужели же так оно и будет до конца дней!

Скоро начинается серия зимних праздников, я ужасно много работаю, устала сверх всякой меры, зарабатываю обидные гроши, и, несмотря на это последнее обстоятельство, держу дома двух щенков с их мамашей и кота. Кот никаких мышей не ловит, щенки спят в ящике с песком и гадят везде кроме, что вносит некоторое разнообразие в моё весьма монотонное существование. У нас 1 ч. ночи, у вас - только 9 ч. вечера.

Целую тебя.

Твоя Аля

Если возможно, пришли что-нб. новое твоё, давно ничего не присылал!

' А.С. вспоминает строку: «Всесильный бог деталей...» из стих. Б. Пастернака «Давай ронять слова...».

Е.Я. Эфрон и З.М. Ширкевич

23 октября 1950

Дорогие мои Лиля и Зина! Вы, наверное, уже вернулись с дачи