«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Люсенька, родненькая, может быть, тебе надоели мои излияния, но, ей-богу, мог бы писать тебе целые книги нежных, любовных слов. Любовь ты моя, счастье мое. Береги себя, моя ясная.

Целую твои глаза, руки, губы.

Твой Вася.

Передай Твардовской, что Саша ее еще в командировке, звонил вчера по телефону. Ее письмо пришло, ждет его. Он, вероятно, вернется через неделю.

10 марта 42 г.

Поцелуй ребят. Так береги же себя, Люсенька. Послал бы тебе еще одну фотографию, но я на ней такой носатый, что боюсь посылать, – еще разлюбишь. Я тебя тут даже ревновать начал.

98

Гроссман – Губер 11 марта 1942, [Юго-Западный фронт]

11 марта 42 г.

Милая Люсенька, рад и счастлив твоему письму, второй день спокойно на душе. Очень бы хотелось, чтобы удался переезд в большую комнату. Спокойней и удобней тебе будет. С нетерпеньем жду письма с твоей фотографией[510]. Дошла ли до тебя сберкнижка? Все же маленькое подспорье. Сегодня пишу Чагину грозное письмо, чтобы перевел тебе деньги – остаток. Береги себя, моя родная, помни о своем больном сердечке. Я, вероятно, уеду сегодня вечером либо завтра утром – писал тебе уж об этом, пробуду в командировке недели 2. Постараюсь и оттуда писать тебе. Все мои мысли с тобой. Надеюсь, у вас уж не так холодно, как было в феврале. Остался ли кто-нибудь из писателей, или одни лишь семьи в Чистополе? Полон надежд на наше свидание. Целую тебя, моя радость, много раз,

твой Вася.

Поцелуй ребят. Вчера послал Феде открытку. И Мише писал.

99

Гроссман – Губер 25 марта 1942, [Юго-Западный фронт]

25 марта 42 г.

Моя милая и хорошая, прилетел из довольно далекой поездки. Стал я теперь настоящим летчиком, единственный вид транспорта, который я признаю и люблю.

Получил телеграмму от редактора следующего содержания: «Редакция решила предоставить вам творческий отпуск на май месяц». Я написал редактору о твоей болезни и просил ускорить, если возможно (это вряд ли будет). Меня смущает, как добираться к вам, моя любовь, единственная, ведь скоро Кама тронется – тогда ни проехать, ни пройти. И я буду терять драгоценные дни, сидя где-нибудь на берегу и ожидая, пока лед пройдет. В общем, радость моя, будь терпелива и спокойна – иначе трудно жить. А нам с тобой еще долгая жизнь впереди. Отпуск этот будет, но не нужно себя нервировать, как ты это делаешь, ведь время военное, и поэтому люди прежде всего подчиняются делу и необходимости.

Прости, родненькая, за эту проповедь, но Миша мне написал, как ты теперь больна и слаба, и я думаю, многое тут от душевных волнений и нервов. Поэтому, радость моя, давай условимся так – на считай часов и минут, а помни твердо, как помню это я, – едва получу разрешение – не потеряв ни минуты приеду к тебе. Целую твои милые руки, мое ясное солнышко.

Получила ли ты сберкнижку, перевел ее в самом начале марта? Телеграфирую в редакцию, чтобы тебе снова выслали гонорар за очерки мои. Выслал в редакцию заявку на новый твой аттестат. Вчера приехал Саша Твардовский – выглядит хорошо, здоров, стал от ветра бронзовым. Получаю письма от папы, ему очень неважно. Он много о тебе спрашивает, помирился с тобой. Как бы мне хотелось перетащить его к тебе, там он совсем худо живет. Твою открытку, письмо, еще открытку получил. Переслала мне Жен〈ни〉 Ген〈риховна〉 твои письма из Москвы, наслаждался, читая их. Спасибо тебе, радость моя, что пишешь часто. Это самые светлые минуты моей жизни – чтение твоих открыточек и писем. Рад, что ты на новой квартире.

Целую тебя много раз. Твой Вася.

Поцелуй ребят, получил их письма.

Ну вот, солнышко мое, отпуск мне уже официально обещан, ведь до этого были лишь разговоры: будем же ждать терпеливо, и не мучь себя, моя голубоглазая.

Да, приехал главлит, говорит, Гехт сюда собирается, недельки на 3.

Люсенька, только что получил извещение, что сберкнижка переведена тебе 14 марта по старому твоему адресу (Октябрьск〈ая〉, 16).

100

Гроссман – Губер 29 июня 1942, [Москва]

29. VI.42

Милая Люсенька, вот я уже третий день в Москве. Приехал я в субботу вечером, в редакцию не пошел, а заехал домой, помылся, почистился. В этот же вечер пришла Маруся, а вскоре за ней Гехт, Богословский, Кугель. Расскажу по порядку. Маруся выглядит плохо, у нее опухли ноги, как и у Жен〈ни〉 Генр〈иховны〉. Петр Иванович чувствует себя значительно лучше, он живет на даче, возится все время с огородом. С Джином беда – он поймал ворону и проглотил ее вместе с перьями, когтями и клювом – заболел и издох.

Кугель выглядит чудно – весел, оживлен, много работает. Гехт и Богословский тоже глядят молодцами. (Они не глотали ворон.) Москва очень приятна, нарядна, бульвары и скверы в цветах и красивых газонах.

Я еще у начальства не был, пойду после двух часов, а вчера было воскресенье, и я провел день с друзьями. Ночевал у Гехта, вместе с Кугелем. От него и пишу тебе письмо. Вчера узнал приятную новость об Андроникове – он в полном порядке[511]. Сегодня передам письма в Клубе. Посылки Литфонда до сих пор лежат в Москве. Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 уже две отнесла и сегодня отнесет третью, уже составленную по твоему списку, который я привез.

От папы много писем, он в очень тяжелом положении, болеет, было у него что-то вроде гангрены, он долго лежал один без всякого ухода. Не знаю, удастся ли получить для него визу на возвращение в Москву. Попробую, во всяком случае.

Появились маленькие (совсем маленькие) надежды на то, что Вася Бобрышев цел. Кто-то где-то видел его. Катю Строгову[512], кажется, видели в Куйбышеве.

Моя любимая, я ужасно сожалею, что уехал в четверг, – ведь попал все равно в воскресенье в Москву, мог уехать на день позже. Как-то ты живешь, моя любая, выполняешь ли мои заветы? Как шуба? Напиши мне о себе и всех делах подробно. Крепко целую тебя.

Твой Вася.

Поцелуй ребят. Пиши!

Получила ли две моих срочных телеграммы – одну из Москвы, вторую еще с Казанского вокзала?

101

Гроссман – Губер 2 июля [1942, Москва]

Моя милая и любимая Люсенька, вот уж 5 дней, как я в Москве. Работа моя будет перепечатываться еще дней 5, лишь после этого начнут читать ее. Читал я ее товарищам – встретили ее значительно холодней,