Одиночество смелых - Роберто Савьяно

– Не надо, а то в аварию попадем. Но вот что я хотел сказать: «Поступки, вдохновленные истинной страстью…

– …почти всегда достигают цели», – нараспев заканчивает Стефано.

– Молодец.

– Ты уже раз тридцать это повторял.

Что правда, то правда. Это цитата из «Пармской обители», любимой книги Нино[83].

– Поставим «Битлз»?

Нино бьет себя по лбу. Хочет сказать: «Вот проклятье, поставим этих благословенных битлов», но Стефано уже положил руку на приборную панель и улыбается под своими черными усищами. Отцу можно ничего не говорить. Он прекрасно знает, что может поставить кассету A Hard Day's Night.

It's been a hard day's night,

and I have been working like a dog

It's been a hard day's night,

I should be sleeping like a log[84].

Теперь машина качается куда сильнее. Даже голова Нино ходит туда-сюда. Но сдержанно. Никогда не стоит путать, кто тут отец, а кто сын.

Они как будто на дискотеке, столько дыма, и Стефано танцует как заведенный в маленьком передвижном клубе из металла на трассе. Как было бы здорово, если бы перед этой жестянкой семейного формата, полной счастья, лежал еще долгий путь, если бы путешествие не заканчивалось. Еще несколько километров смотреть, как Стефано танцует, задать ему еще пару каверзных вопросов… Ничего особенного Нино не просит.

– Ну ладно, па, скажи теперь ты, что хочешь послушать.

– Ну…

По правде сказать, Нино ничего слушать не хочет, только смотреть, как машина едет по трассе 640 Агридженто – Кальтаниссетта по направлению к Палермо. Габриэла и ее муж – это просто праздник какой-то. Что еще надо для счастья. Маленький Джованни, возможно, вырастет в другом мире. Но на самом деле, несмотря на все перемены, мир всегда остается одинаковым. Иллюзию разнообразия создает только чередование почти идентичных схем. Он, Антонино Саэтта, и в самом деле верит в перемены? Может быть, да. Но, скорее всего, нет, иначе он выбрал бы другую профессию и не выполнял бы свои обязанности с таким ослиным упрямством. Впрочем, поступки, вдохновленные истинной страстью, почти всегда достигают цели.

Ну вот. Отлично. Еще один вопрос для викторины всплыл в его голове.

– А, Стефано, Стефано… – начинает он, маскируя свои подлинные намерения. – «Человеческое время не обращается по кругу, а бежит по прямой вперед. И в этом причина, по которой человек…»

– «…в этом причина, по которой человек не может быть счастлив, ибо счастье есть жажда повторения»[85].

– Да ты монстр!

Стефано пожимает плечами. Они недавно посмотрели фильм «Невыносимая легкость бытия» и книгу тоже читали. Дорога монотонно бежит вперед, лишь иногда неожиданный поворот вдруг разнообразит темный голый пейзаж.

– А ты веришь, что человек не может быть счастлив? Веришь… в смысле… ты согласен?

– Я согласен и не верю.

– Как такое возможно? Либо одно, либо другое.

– Я согласен с тем, что счастье – это жажда повторения. Но не согласен, что не могу быть счастлив: я счастлив, желая повторения.

Он почему-то не завершает свою мысль. А думает он, что счастлив сейчас. Именно сейчас он желает повторения, возвращения этих приятных мелочей, этих бесполезных прекрасных мгновений. Он был счастлив недавно, глядя в глаза своему маленькому внуку, и было в этом что-то исключительное – тут не поспоришь. Но он счастлив и сейчас, со Стефано, который не замолкает ни на минуту, сыплет вопросами о кино под музыку неизбежных «Битлз». Ему хотелось бы сказать сыну: этого повторения моментов с тобой я желаю, этого мне достаточно, и поэтому я счастлив.

Но он ничего не говорит.

– Смотри.

– Угу.

Нино едва поворачивает голову. На обочине припаркована машина с выключенным мотором. Маленькие неожиданности, нарушающие монотонный пейзаж.

– Ну так завтра во сколько поедем?

– Мне нужно сначала разобраться с работой…

– В чем дело, па?

Нино пристально смотрит в зеркало заднего вида. Машина, которая стояла на обочине, включила фары и поехала.

– Ни в чем.

– Неправда, па. В чем дело?

– Ни в чем. Наверное, ни в чем.

Но, может быть, и нет. Долго об этом размышлять Нино не приходится. BMW, ускорившись, поравнялась с ними, оба, Нино со Стефано, поворачиваются. Но видят только судорожные вспышки света. Это автоматные очереди. Три человека стреляют и стреляют из автомобиля, пока машина Нино не теряет управления и не втыкается в отбойник.

BMW останавливается. В темноте один из киллеров выходит из машины и идет проверить, хорошо ли он выполнил работу. Нино пытается защитить Стефано, который в последний раз крепко обнял его.

Кто отец и кто сын?

Им удается в последний раз посмотреть друг на друга. Нино чуть шевелит губами, но ничего не говорит. В конце концов, к чему слова? Стефано прекрасно знает, что ему хотелось бы сказать. Ему хотелось бы сказать: «Профессор, почему смерть – первая ночь покоя?»

А дальше последняя очередь, последняя вспышка в этой ночи без снов.

52. Синяя сумка

Палермо, 1989 год

Вода лижет светлую зазубренную скалу, рисуя на ней полосу потемнее, серую кайму высотой с полметра, показывающую, где море соприкасается с камнем. Поднимаясь вверх, скала светлеет, напоминает цветом скалы карибских пляжей. Суровая и неприступная, она не оставляет места ни для чего, кроме самой себя. Пока не показываются домики, сгрудившиеся, словно старушки на балконе. Где заканчиваются домики, уместившиеся на узкой полоске земли, начинается гора – скала снова требует дать ей место, вздымаясь к небу. Со времен палеолита люди топтали камни Аддауры. В пещере на северо-восточной части побережья искали укрытия первые обитатели Конка-д'Оро[86]. Прошли миллионы лет, но это все еще уголок спокойствия.

Джованни распахивает окно, и его восхищенный взгляд скользит по склонам холмов этой земли, которая, по словам Томази ди Лампедузы, «источала тот же букет ароматов, что и во времена финикийцев, дорийцев или ионийцев, когда те высаживались в Сицилии»[87], он позволяет этой «Америке античных времен», которая так гордится своей пылью и скрипом дерева, что верит в ложную, но непроницаемую идею вечности, успокоить и соблазнить себя. Но между обольщением и омертвлением – тонкая грань. Этой земле пора проснуться, думает Фальконе, и проснуться полностью, и переплетенным улицам Бранкаччо, и деревням Алькамо, и району Чакулли, и Корлеоне, а то она так и рассыплется, подохнет от собственной вечности.

Легкий бриз щекочет ему нос, и тот же равнодушный, непрерывно дующий морской ветер, что качал мирт и жасмин и разносил аромат тимьяна, наполняет его надеждами. Это по-своему чудо: