Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

Антон Братченко, переживший влюблённость во всех наших лошадей по очереди и всегда всем предпочитавший Рыжего, и тот теперь под влиянием Шере начинал любить какого-то будущего коня, который вот-вот появится в его царстве. Я, Шере, Калина Иванович и Братченко не пропускали ни одной ярмарки, видели тысячи лошадей, но купить нам всё-таки ничего не довелось. То кони были плохие, такие же, как и у нас, то дорого с нас просили, то находил Шере какую-нибудь припрятанную болезнь или недостаток. И правду нужно сказать, хороших лошадей на ярмарках не было. Война и революция прикончили породистые лошадиные фамилии, а новых заводов ещё не народилось. Антон приезжал с ярмарки почти в оскорблённом состоянии:

– Как же это так? Коней нэма. А если нам нужен хороший конь, настоящий конь, так как же? Буржуев просить, чи как?

Калина Иванович, по гусарской старой памяти, любил копаться в лошадином вопросе, и даже Шере доверял его знаниям, изменяя в этом деле своей постоянной ревности. А Калина Иванович однажды в кругу понимающих людей сказал:

– Говорят эти паразиты, Лука та Мусий этот самый, что будто у дядьков на хуторах есть хорошие кони, а на ярмарок не хотят выводить, боятся.

– Неправда, – сказал Шере, – нет у них хороших коней. Есть такие, как мы видели. Хороших коней вот скоро с заводов достать можно будет, ещё рановато.

– А я вам кажу – есть, – продолжал утверждать Калина Иванович. – Лука знает, этот сукин сын всю округу знает, как и что. Та и подумайте, откуда ж может взяться хорошая животная, если не у хозяина! А на хуторах хозяева живуть. Он, паразит, тихонько соби сыдыть, а жеребчика выгодовал, держит, сволочь, в тайне, значить, боиться – отберуть. А если поехать – купим…

Я тоже решил вопрос без всяких признаков идеологии.

– В ближайшее воскресенье едем, посмотрим. А может быть, и купим что-нибудь.

Шере согласился:

– Отчего не поехать? Коня, конечно, не купим, а проехаться хорошо. Посмотрю, что за хлеба у этих «хозяев».

В воскресенье запрягли фаэтон и мягко закачались на мягких селянских дорогах. Проехали Гончаровку, пересекли харьковский большак, шагом проползли через засыпанную песком сосновую рощу и выехали, наконец, в некоторое царство-государство, где никогда ещё не были.

С высокой пологой возвышенности открылся довольно приятный пейзаж: перед нами без конца, от горизонта до горизонта, ширилась по нивелиру сделанная равнина. Она не поражала разнообразием; может быть, в этой самой простоте и было что-то красивое. Равнина плотненько была засеяна хлебом; золотые, золотисто-зелёные, золотисто-жёлтые ходили кругом широкие волны, изредка подчёркнутые ярко-зелёными пятнами проса или полем рябенькой гречихи. А на этом золотом фоне непостижимой правильностью были расставлены группы белоснежных хат, окружённые приземистыми бесформенными садиками. У каждой группы одно-два дерева: вербы, осины, очень редко тополи и баштан с грязно-коричневым куренём. Всё это было выдержано в точном стиле; самый придирчивый художник не мог бы здесь обнаружить ни одного ложного мазка.

Картина понравилась и Калине Ивановичу:

– Вот видите, как хозяева живуть? Тут тебе живуть аккуратные люди.

– Да, – неохотно согласился Шере.

– Давайте завернём к этому, – предложил Калина Иванович.

По забитой травкой дорожке повернул Антон к примитивным воротам, сделанным из трёх тонких стволов вербы, связанных лыком. Серый задрипанный пёс, потягиваясь, вылез из-под воза и хрипло, с трудом пересиливая лень, протявкал. Из хаты вышел хозяин и, стряхивая что-то с нечёсаной бороды, с удивлением и некоторым страхом воззрился на мой полувоенный костюм.

– Драстуй, хозяин! – весело сказал Калина Иванович. – От церкви, значиться, вернулись?

– Я до церкви редко бываю, – ответил хозяин таким же ленивым хриплым голосом, как и охранитель его имущества. – Жинка разве когда… А откедова будете?

– А мы по такому хорошему делу: кажут люди, что у вас коня можно доброго купить, а?

Хозяин перевёл глаза на наш выезд. Недостаточно гармонированная пара Рыжего и вороной Мэри, видимо, его успокоила.

– Как вам это сказать? Чтобы хорошие лошади были, так где ж там! А есть у меня лошинка, третий год, – може, вам пригодится?

Он отправился в конюшню и из самого дальнего угла вывел трёхлетку кобылку, весёлую и упитанную.

– Не запрягал? – спросил Шере.

– Так чтобы запрягать куды для какого дела, так нет, а проезжать – проезжал. Можно проехаться. Добре бежит, не могу ничего такого сказать.

– Нет, – сказал Шере, – молода для нас. Нам для работы нужно.

– Молода, молода, – согласился хозяин. – Так у хороших людей подрасти может. Это такое дело. Я за нею три года ходил. Добре ходил, вы же бачите?

Кобылка действительно была холёная: блестящая, чистая шерсть, расчёсанная грива, во всех отношениях она была чистоплотнее своего воспитателя и хозяина.

– А сколько, к примеру, эта кобылка, а? – спросил Калина Иванович.

– Вижу так, что хозяева покупают, да если магарыч хороший будет, так шестьдесят червяков.

Антон уставился на верхушку вербы и, наконец, сообразив, в чём дело, ахнул:

– Сколько? Шестьсот рублей?

– Шестьсот же, – сказал хозяин скромно.

– Шестьсот рублей вот за это г…? – не сдерживая гнева, закричал Антон.

– Сам ты г…, много ты понимаешь! Ты походи за конём, а потом будешь говорить.

Калина Иванович примирительно сказал:

– Нельзя так сказать, что г…, кобылка хорошая, но только нам не подходить.

Шере молча улыбнулся. Мы уселись в фаэтон и поехали дальше. Серый отсалютовал нам прежним тявканьем, а хозяин, закрывая ворота, даже не посмотрел нам вдогонку.

Мы побывали на десятке хуторов. Почти в каждом были лошади, но мы ничего не купили.

Домой возвращались уже под вечер. Шере уже не рассматривал поля, а о чём-то сосредоточенно думал. Антон злился на Рыжего и то и дело перетягивал его кнутом, приговаривая:

– Одурел, что ли? Бурьяна не бачив, смотри ты…

Калина Иванович со злостью посматривал на придорожную нехворощу[50] и бурчал всю дорогу:

– Какой же, понимаешь ты, скверный народ, паразиты! Приезжают до них люди, ну, там продав чи не продав, так будь же человеком, будь же хозяином, сволочь. Ты ж видишь, паразит, что люди с утра в дороге, дай же поисты, есть же у тебя чи там борщ, чи хоть картошка… Ты ж пойми: бороду расчесать ему николы, ты видав такого? А за паршивую лошичку шестьсот рублей! Он, видите, «ходыв за лошичкою». Тай не он ходыв, а сколько там этих самых батрачков, ты видав?

Я видел этих молчаливых замазур, перепуганно застывших возле сажей[51] и конюшен в напряжённом наблюдении неслыханных событий: приезда городских людей. Они ошеломлены чудовищным сочетанием стольких почтенностей на одном дворе. Иногда эти немые деятели выводили из конюшен лошадей и