Педагогическая поэма - Антон Семенович Макаренко

Вот только теперь и Лапоть добродушно и открыто смеётся и докладывает:

– Этот здоров, можно выписать.

Другие ещё топорщатся и даже пытаются сохранить в действии прежние формулы: «Да ну вас…», но короткое напоминание Осадчего о ведре приводит их к полному состоянию трезвости, и они начинают упрашивать:

– Та не нада, честное слово, якось вырвалось, привычка, знаете…

Лапоть таких исследует очень подробно, как самых тяжёлых, и в это время хохот колонистов и селян доходит до высших выражений, прерываемый только для того, чтобы не пропустить новых перлов диалога:

– Говорите, привычка? Давно это с вами?

– Та що вы, хай бог милуеть, – краснеет и смущается пациент, но как-нибудь решительно протестовать боится, ибо у реки девятый отряд ещё не оставил вёдер.

– Значит, недавно? А родители ваши матюкались?

– Та само ж собой, – неловко улыбается пациент.

– А дедушка?

– Та й дедушка…

– А дядя?

– Ну да ж…

– А бабушка?

– Та натурально… Э, шо вы, бог с вами. Бабушка, мабуть, нет…

Вместе со всеми и Лапоть радуется тому, что бабушка была совершенно здорова. Он обнимает мокрого больного.

– Пройдёт, я говорю: пройдёт. Вы к нам чаще приезжайте, мы за лечение ничего не берём.

И больной, и его приятели, и враги умирают от припадков смеха. Лапоть серьёзно продолжает, направляясь уже к мельнице, где Осадчий отпирает замок:

– А если хотите, мы можем и на дом выезжать. Тоже бесплатно, но вы должны заявить за две недели, прислать за профессором лошадей, а кроме того, вёдра и вода ваши. Хотите, и папашу вашего вылечим. И мамашу можно.

– Та мамаша у него не болееть такой болезнею, – сквозь хохот заявляет кто-то.

– Позвольте, я же вас спрашивал о родителях, а вы сказали: та само собой.

– Та ну, – поражается выздоровевший.

Селяне приходят в полное восхищение:

– А га-га-га-га… от смотри ж ты… на ридну маты чого наговорыв…

– Хто?

– Та… Явтух же той… хворый, хворый… Ой, не можу, ой пропав, слово чести, пропав, от сволочь! Ну й хлопець же, та хочь бы тоби засмиявся… Добрый доктор…

Лаптя почти с триумфом вносят в мельницу, и в машинное отделение отдаётся приказание продолжать. Теперь тон работы диаметрально противоположный: клиенты с чрезмерной даже готовностью исполняют все распоряжения Кудлатого, беспрекословно подчиняются установленной очереди и с жадностью прислушиваются к каждому слову Лаптя, который действительно неистощим и на слово, и на мимику. К вечеру помол оканчивается, и селяне нежно пожимают колонистам руки, а усаживаясь на воз, страстно вспоминают:

– А бабушка, каже… Ну й хлопець. От на сэло хочь бы по одному такому, так нихто и до церквы нэ ходыв бы.

– Гей, Карпо, що, просох? Га? Просох? А голова як? Всё добре? А бабушка? Га-га-га-га…

Карпо смущённо улыбается в бороду, поправляя мешки на возу, и вертит головой:

– Не думав ничого, а попав в больницю…

– А ну, матюкнысь, чи ни забув?

– Э, ни, тепера разви, як Сторожево проидэмо, то може на коня заматюкаеться…

– Га-га-га-га…

Слава о водолечебнице девятого отряда скоро разнеслась кругом, и приезжающие к нам помольцы то и дело вспоминали об этом прекрасном учреждении и непременно хотели ближе познакомиться с Лаптем. Лапоть серьёзно и дружелюбно подавал им руку:

– Я только первый ассистент. А главный профессор вот: товарищ Осадчий.

Осадчий холодно оглядывает селян. Селяне осторожно хлопают Лаптя по голым плечам:

– Систент? У нас тепера и на сели, як бува хто загнёть, так кажуть: чи не привести до тебе водяного ликаря з колонии. Бо кажуть, вин можеть и до дому выехаты…

Скоро на мельнице мы добились нашего тона. Было оживлённо, весело и бодро, дисциплина ходила на строгих мягких лапах и осторожно, «за ручку», переставляла случайных нарушителей на правильные места.

В июле мы провели перевыборы сельсовета. Без боя Лука Семёнович и его друзья сдали позиции. Председателем стал Павло Павлович Николаенко, а из колонистов в сельсовет попал Денис Кудлатый.

9. Четвёртый сводный

В конце июля заработал четвёртый сводный отряд в составе пятидесяти человек под командой Буруна. Бурун был признанный командир четвёртого сводного, и никто из колонистов не претендовал на эту трудную, но почётную роль.

Четвёртый сводный отряд работает «от зари до зари». Хлопцы чаще говорили, что он работает «без сигнала», потому что для четвёртого сводного ни сигнал на работу, ни сигнал с работы не давался. Четвёртый сводный Буруна сейчас работает у молотилки.

В четыре часа утра, после побудки и завтрака, четвёртый сводный выстраивается вдоль цветника против главного входа в белый дом. На правом фланге шеренги колонистов выстраиваются все воспитатели. Они, собственно говоря, не обязаны участвовать в работе четвёртого сводного, кроме двух, назначенных в порядке рабочего дежурства, но давно уже считается хорошим тоном в колонии поработать в четвёртом сводном, и поэтому ни один уважающий себя человек не прозевает приказа об организации четвёртого сводного. На правом фланге поместились и Шере, и Калина Иванович, и Силантий Отченаш, и Оксана, и Рахиль, и две прачки, и Спиридон секретарь, и находящийся в отпуску старший вальцовщик с мельницы, и колёсный инструктор Козырь, и рыжий и угрюмый наш садовник Мизяк, и его жена, красавица Наденька, и жена Журбина, и ещё какие-то люди – я даже всех и не знаю.

И в шеренге колонистов много добровольцев: свободные члены десятого и девятого отрядов, второго отряда конюхов, третьего отряда коровников – все здесь.

Только Мария Кондратьевна Бокова, хоть и потрудилась встать рано и пришла к нам в стареньком ситцевом сарафане, не становится в строй, а сидит на крылечке и беседует с Буруном. Мария Кондратьевна с некоторых пор не приглашает меня ни на чай, ни на мороженое, но относится ко мне не менее ласково, чем к другим, и я на неё ни за что не в обиде. Мне она нравится даже больше прежнего: серьёзнее и строже стали у неё глаза и душевнее шутка. За это время познакомилась Мария Кондратьевна со многими пацанами и девчатами, подружилась с Силантием, опробовала на вес и некоторые наши тяжёлые характеры. Милый и прекрасный человек Мария Кондратьевна, и всё же я ей говорю потихоньку:

– Мария Кондратьевна, станьте в строй. Все будут вам рады в рабочих рядах.

Мария Кондратьевна улыбается на утреннюю зарю, поправляет розовыми пальчиками капризный и тоже розовый локон, и немножно хрипло, из самой глубины груди отвечает:

– Спасибо. А что я буду сегодня… молоть, да?

– Не молоть, а молотить, – говорит Бурун. – Вы будете записывать выход зёрна.

– А