Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

над литературным текстом, свое или – чаще – чужое, на традиционном языке, а после говорится: «В терминах теории информации это описывается как…», «в терминах психолингвистики это можно представить как…». Сразу исключим ситуации, когда под новым гримом хотят просто скрыть давно знакомое лицо, т. е. цели авторов не вполне научны. Не станем брать и случаи комментария, где нужно показать тождество мыслей современного ученого и ученого прежнего времени, или сочинения по истории науки, написанного с позиций определенной ее области, – примером такого сочинения может служить замечательная книга В. В. Иванова «Очерки по истории семиотики в СССР» (1976). Будем говорить о таком перекодировании достаточно известных литературоведческих наблюдений, про которое не раз в полемических и неполемических текстах утверждалось, что оно плодотворно принципиально. Это хотелось бы оспорить.

Если новая – действительно новая – мысль высказана на языке категорий той науки (например, семиотики), в которых мыслит автор, то нелепо было б предъявлять ему по поводу этого языка какие-либо претензии. И недовольным можно посоветовать только одно: овладеть этим метаязыком. Но гораздо чаще бывает иначе. Например, сообщается, что известный (и тысячекратно описанный!) толстовский прием выделения и повторения одной детали внешности героя – «литературный прототип метода накопления, широко используемого в современной технике для борьбы с помехами», что крупный план, монтаж, неравномерный ход литературного времени – это, в новых терминах, «основное правило согласования источника сообщений и канала при кодировании – выравнивание потока информации». Примеры взяты из статьи И. Д. Рудя и И. И. Цуккермана «Искусство и теория информации» (1972). Авторы подчеркивают, что приемы эти в искусстве существуют давно. Но и описание их есть давно – только на другом языке. А если оно есть, и даже сами авторы сперва его дают на старом языке, то не проще ль, чтобы оно на этом языке и оставалось?..

В нынешнем мире подобные процессы имеют, очевидно, достаточно универсальный охват. Можно напомнить о многих направлениях современного дизайна, стремящегося если не переделать, то переназвать вещный мир. Так, на часовом циферблате вместо привычных цифр явились черточки. Сначала было еще ничего – их было двенадцать. Потом стало вдвое меньше. У некоторых же современных часов – всего четыре [496]. Конечно, человек приспосабливается, он может, затратив определенную умственную и психическую энергию, адаптироваться и не к такому. Но если б кто из дизайнеров мог ответить на вопрос, зачем это нужно…

В приведенных примерах перекодировка достаточно адекватна. Так бывает, когда речь идет о частных наблюдениях или вещах достаточно тривиальных. Но эта операция далеко не всегда так безболезненна и безобидна. В случаях, когда дело касается фундаментальных идей, высказанных к тому же мастером спекулятивного стиля, сложный и дорогостоящий (в широком смысле) процесс перевода на другой язык происходит не без потерь – и иногда очень существенных. Профессор И. А. Ильин, автор двухтомного исследования о философии Гегеля, вышедшего у нас шестьдесят лет назад и, по мнению многих специалистов, остающегося до сих пор лучшей работой о философе, писал в предисловии к своему труду: «Понять чужое учение – не значит вложить свое содержание в чужие слова, но значит обрести то самое содержание, которое испытывал изучаемый мыслитель. Для этого необходима, прежде всего, готовность временно и условно отказаться от „собственного”, устойчивого и негибкого словоразумения или, вернее, как бы „отложить его в сторону”. Необходимо придать „своим” категориям, своим терминам, своему стилю некоторую мягкую уступчивость, некую улавливающую впечатлительность и приспособляемость: весь аппарат и механизм „личного” словоупотребления должен быть приведен в состояние чуткой готовности следовать за указаниями и за непосредственными проявлениями изучаемого философа. Уловленное и замеченное словообозначение должно быть многократно проверено и затем усвоено силою напряженного внимания. Необходимо выработать себе как бы второй стиль, второе словоупотребление, второе словоразумение, и притом адекватное философскому разумению данного мыслителя» [497].

И еще одна тенденция возникла в науке о литературе в связи с экспансией других наук. Если прежде – от Лессинга до Тынянова – основным считалось выяснение различий между поэзией и живописью, скульптурой, то ныне главное видится в обратном – в установлении у них общего. Выясняется, например, общность понятия «точка зрения» для литературы и живописи, для романа и кино. На изучении кино это видно, пожалуй, лучше всего. В 20–30-е годы стремились прежде всего выявить специфику именно киноязыка. Сейчас значительно большие усилия направлены на то, чтобы включить кино в общий ряд нарративных текстов. С другой стороны, в литературе отыскиваются кинематографические черты. После вхождения в широкий обиход знаменитой эйзенштейновской раскадровки сцены выхода Петра в «Полтаве» кто только не говорил о монтаже, крупном плане, смене планов и так далее в поэзии и прозе! Недавно в одной из статей можно было прочесть о «балетности» романа Толстого «Анна Каренина».

Делаются попытки построить общую модель повествовательного текста, которая, в свою очередь, включается в еще более широкий комплекс понятий общих форм человеческого поведения (К. Бремен). Задача нужная, но все же более близкая к тем наукам, которым она обязана своим импульсом. Это прежде всего им интересно то общее, что роднит знаковые системы, или все связанное с передачей информации по определенным каналам.

Для собственных задач филологии решение этих общих задач обретет полную ценность лишь тогда, когда параллельно с этим процессом будет идти не менее мощный обратный – осознание словесного искусства как особенного в ряду других.

2

Совокупными усилиями многих выдающихся современных ученых филология была вдвинута в ряд дисциплин, составляющих то целое, которым ощущает себя мировая наука. Результатом этого были разнообразные и очень важные следствия, начиная с устрожения научного языка филологии, экспликации ее исследовательского аппарата и кончая изменением – под влиянием естественных наук – самого несколько чопорного всего ее стиля, сложившегося в своей основе еще тогда, когда она была прежде всего наукой древних текстов (это уже вторая «стилистическая» революция в филологии – первая произошла в 20–30-х годах нашего века и тоже не без воздействия естествознания). Но ценою этого стало несравненно более интенсивное использование понятий других наук, широко понимаемых аналогий.

Абсолютизация «синтеза» наук, ожидание особенно ощутительных достижений на их «стыке» – результат давления волны информационного взрыва, наиболее видимого из современных процессов во всех науках. Кажется, что соседняя накопила больше. Филология может, думается, противостоять этому давлению.

Филолог близкого будущего, однако, не ученый-изоляционист. Он знаком с целым кругом наук (не только сопредельных). Но, заметив внешнюю близость некоторых феноменов разных дисциплин, он не торопится перенести их категории в свою. В этих науках он стремится постичь путь их напряженных усилий по осознанию самих себя. Он не использует их операционный аппарат, но впитывает внутренний опыт.

Если