Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

По мысли Е. Иванова, все эти явления относятся к скоморошеству, которое он понимал очень широко. «В моем труде, – писал он в предисловии 1934 г., – я разбиваю скоморошество на зрелищное и бытовое. К последнему, в числе иных форм, относятся выкрики рыночных, бродячих и оседлых торговцев, старавшихся использованием принципа чудаческих выходок и разговоров усилить обороты своего дела и устанавливавших этим путем свою связь с профессиональным скоморошеством. В этот же разряд жизненного оригинальничанья и выявления природных способностей к меткой характеристике какого-либо лица и обстоятельства я ввожу всякого рода балагурства, чудачества, острословные народные и обывательские афоризмы-болтушки, „говорки”, „срамословие” и прочее, записанные большей частью в провинциальном старом обществе или с голоса шумливой, многолюдной улицы».

В последние годы то и дело вспыхивают дискуссии о языке. Диспутанты защищают самые разные взгляды. Одни – крайние пуристы – призывают оградить язык от любых новшеств и освободить от уже употребляющихся в нем не предусмотренных современной литературной нормой слов. Стоящие на противоположной позиции призывают «разрешить все» и крайне обижаются на авторов словарей, упорно ставящих против некоторых слов пометы «разг.», «обл.» или «простореч.».

Предмета для спора, в сущности, нет. Нормативность словарей, разумеется, сохранится, и пометы в них останутся. Но это совершенно не значит, что все слова и выражения, которые выходят за норму (не принадлежат к кодифицированному литературному языку), являются речевым материалом второго сорта. Живое, просторечное, профессиональное, диалектное слово обогащает наш разговорный и письменный литературный язык, придает ему яркость и красочность – и именно тем, что слово это ясно ощущается говорящим и слушающим как выходящее за обычные рамки и сфокусировавшее в себе образную энергию нации. Оно – огромный неиссякаемый резервуар, из которого черпали и черпают писатели и ученые, журналисты и ораторы – все члены общества, ибо средь них нет таких, кому не приходится говорить.

При разноте позиций все радеющие о судьбах родного слова сходятся на том, что нынешний «среднелитературный» язык очень бледен. Особенно остро чувствует это самая эмоционально активная часть общества – молодежь. Отсюда ее настойчивое стремление найти более выразительные эквиваленты к общеупотребительным нейтральным, «пресным» речениям. Это не ново: такая тяга издавна была у школяров, бурсаков, студентов (языковое «буршество»). Беда в другом. Так называемый молодежный жаргон очень неразборчив и берет из любых речевых источников с повышенной экспрессией, включая «блатную музыку».

Труд Е. Иванова показывает, что огромные залежи речевой остроты, свежести, образности находятся совсем в другом месте. И быть может, на Русский Север нужно ехать не только за иконами, но и чтобы послушать живую неповторимую речь рыбаков, вязальщиц сетей, лесорубов, охотников, плотников, балясников, мастеров-лодочников. Коллекционируя прялки, монеты, бисер, самовары и другие предметы старины, многие часто не подозревают, что величайшей национальной ценностью является слово. То самое слово, которое они ежедневно слышат из уст своей бабушки, или маляра, объясняющего про «купорос», или тетки, продающей кислую капусту на рынке, – то живое русское слово, которое бережно хранил его ревнитель и собиратель Евгений Платонович Иванов.

1981

Язык и категории науки о литературе

1

Всякая наука должна иметь свое особенное частное начало и собственную живую органическую силу.

С. Шевырев

Одна из задач научной дискуссии, как она была определена редакцией литературного журнала [494], – обмен мнениями о месте филологической науки «в системе современных знаний», ее «соотношении с другими науками». Вопрос этот, важный для самоопределения любой дисциплины, применительно к филологии стоит, пожалуй, особенно остро: на всем протяжении своей новейшей истории она оказывалась тесно связанной с соседними науками. Из этих союзов возникли целые школы: культурно-историческая, психологическая. Сейчас на очереди, судя по всему, новый союз – на сей раз с науками естественными.

Подобное, впрочем, уже было. Речь идет о влиянии биологии, которое испытала филология вскоре после обнародования Дарвином своей эволюционной теории. Оценка мощного ее воздействия на все области научного знания, имеющие дело с категорией развития, еще впереди, но уже сейчас можно сказать, что – в разных модификациях – она стала одною из центральных идей века. В языкознании это влияние связывается прежде всего с именем А. Шлейхера; в литературоведении первой значительной попыткой применения дарвиновских идей (естественного отбора, приспособления к среде) были сочинения И. Тэна, затем – Ф. Брюнетьера, находившего в истории литературы борьбу за существование и выживаемость наиболее приспособленных. В других школах дарвиновское влияние было не столь прямолинейным, но почти повсеместным – достаточно сказать, что его испытал даже такой самостоятельный мыслитель, как М. М. Бахтин: одна из центральных его категорий – «память жанра» – носит явный след генетической теории начала века. На дарвинизм (правда, уже не на классический, а на новую мутационную теорию эволюции С. И. Коржинского и Г. де Фриза) опиралась формальная школа: центральный инструмент эволюции в ее понимании – явление «случайного» результата и последующее его закрепление в процессе дальнейшего существования и борьбы литературного мутанта.

То, что влиянию поддалась формальная школа, – показатель силы, с какою филология стремилась опереться на какую-либо хорошо обоснованную теорию. Ведь, как известно, главным лозунгом школы была, напротив, спецификация. Б. М. Эйхенбаум провозглашал в «Моем временнике»: «Не для того литературная наука с такими усилиями освобождалась от обслуживания истории культуры, философии, психологии и так далее, чтобы стать служанкой юридических и экономических наук». И он же в другом месте пишет о необходимости применения в истории искусств «естественно-научного метода»!

Прошло пятьдесят лет – и снова, уже в иных терминах, эволюционная дарвиновская схема накладывается на художественное творчество: «В кибернетическом аспекте эти три фактора могут быть соответственно осмыслены так: 1 – видовая память, 2 – запоминание нового случайного набора и 3 – последующий интегральный эффект этого выбора, действующий в виде статистической неизбежности. <…> Видимо, творческий поиск художника <…> представляет собой и в большом, и в малом тоже процесс эволюционной саморегуляции, повторяющей взаимодействие трех факторов, подобных природным» [495].

В чем видится главный недостаток таких перенесений? Прежде всего в том, что использователи берут теорию чужой науки как нечто уже доказанное. Меж тем чаще всего в ней самой дело обстоит не совсем так. Эволюционная теория при всей своей распространенности все же гипотеза, имеющая свои внутренние противоречия, и в биологии есть и другие гипотезы (теория номогенеза Л. С. Берга, идеи А. А. Любищева). Прямые биологические параллели – наиболее уязвимое место тыняновской теории литературной эволюции; явление «памяти жанра» – наименее подтвердившаяся пока из всех теорий Бахтина. А ведь речь идет о крупнейших филологах-теоретиках XX в.

Ориентированность на другие науки вызвала очень распространившееся сейчас явление. Излагается какое-либо наблюдение