Слово – вещь – мир: от Пушкина до Толстого - Александр Павлович Чудаков

понимать связь наук не узкопрагматически, но широкоэвристически, то естественные науки могут служить примером в другом – и главном: они давно рефлектируют по поводу самой сути естественно-научного мышления – физического, биологического. Меж тем филология не склонна к такой интроспекции. В самом деле, в чем спецификум, например, типа мышления, необходимого для изучения художественных текстов? В целостном ли постижении мира писателя? В историзме? В четком отличении словесно-художественного ви́дения мира от прочих типов мировосприятия? Все это – существеннейшие качества. Но можно назвать больших ученых, обладающих отнюдь не всеми свойствами из этого набора. Мышление Александра Веселовского было в высшей степени исторически ориентировано – достаточно вспомнить его классические работы об истории эпитета, сюжетов и т. п. Но, выделяя эти категории, он не имел в виду художественную систему в целом – его единственная работа, где была сделана попытка целостного анализа (монография о Жуковском), не открыла методологических перспектив. А. Потебня, воспринимая художественное произведение как целое и даже приравнивая его в этой целостности к такому образованию, как слово, не видел кардинальной разницы между поэтическим мышлением и обыденным; ставя первое выше, он располагал их все же в одной плоскости. В. Шкловский всегда необычайно остро ощущал специфику художественного миропостижения, но историческое место наблюденных им феноменов занимает его уже много меньше. И все же вряд ли кто станет возражать против утверждения, что перечисленным лицам филологическое мышление свойственно в самой высокой степени.

Наличие у исследователя особого поэтико-историко-литературного мышления проявится в любом жанре и анализе любого уровня – от языка до философской системы писателя. Рано или поздно выясняется, что всякое утверждение такого исследователя имеет отношение или к целому, или к истории, или к художеству вообще. К. Леонтьев не занимался специально такими «частностями» и «мелочами», как «точка зрения». Но нелинейно-целостно-исторический тип мышления позволил ему при этом сделать попутно ряд глубоких наблюдений, чрезвычайно ценных для теории повествования и истории литературы. В. Григорьев напомнил о «вкусе к слову», отличавшем классиков отечественной филологии. Действительно, при всех различиях – тяге к речевой эмпирии у Б. В. Томашевского, напряженно-историческом ощущении языка у В. В. Виноградова, внутреннем динамизме слова у Ю. Н. Тынянова, стремлении к созданию философии логоса у Г. Г. Шпета – это объединяло их всех.

«По мере развития филология, – пишет Ю. М. Лотман, – выявляет свою специфику, в частности, в том, что привлекает методы других наук». Но, по-видимому, эту черту можно увидеть сегодня и в развитии многих других наук – экономики, использующей методы математического моделирования или теорию графов, социологии, снова обратившейся к биологическим понятиям (современный функционализм, рассматривающий поведение социальных систем как поведение организмов в среде обитания). Специфика современной филологии мне видится в ином – в постепенном освобождении ее от опеки других дисциплин, в осознании ею своих эндогенных задач и собственных же методов их решения, а в будущем – и в создании собственного незаимствованного языка. Правда, высказывание о том, что специфика филологии – в привлечении методов других наук, может быть понято и таким образом, что использование этих методов помогает филологии данным способом лучше осознать себя. Если это так, то надо добавить только, что этот этап непременно должен смениться другим, на котором наука осознает себя изнутри. Совершенно справедливо Ю. М. Лотман замечает, что «значительная часть идей, которые сыграли авангардную роль в истории мировой филологии XX века, впервые были высказаны на русском языке». И если б мы сделали перечень этих идей и категорий, то можно было бы увидеть, что наиболее плодотворные из них возникли не на аналогической основе, а на почве глубокого проникновения в специфику самой науки о словесных текстах – такие, как мотив, теснота стихового ряда, остранение, функции действующих лиц (в смысле В. Я. Проппа), образ автора, диалог. Что же касается других наук, то как раз они всё активнее заимствуют эти понятия, что лишний раз показывает самостоятельность мышления создателей этих категорий. Характерно, что некоторые из таких категорий только тогда могли лечь в основу новых разделов филологии, когда освободились от наслоений соседних дисциплин (понятие фонемы у Л. В. Щербы и Н. С. Трубецкого).

Выдающийся французский естествоиспытатель прошлого века Клод Бернар, оказавший сильное влияние на медицину, экспериментальную биологию и теорию науки в России, считал, что «простое» собирание опытно наблюденных фактов не приводит к научному обобщению. У науки путь иной: сначала – гипотеза, а потом в ее свете – поиск и исследование фактов. С этой точки зрения построения, основанные на аналогических принципах, не только дают новую группировку фактов, но и стимулируют отыскание новых. Но невозможно переоценить значение теории, возникшей из «материи» самой данной науки. «Дело науки, – писал замечательный русский филолог К. С. Аксаков, – признать весь предмет своего изучения как он есть и из него самого извлечь его разум».

Сейчас очень много говорят о стыке наук. Однако надобно заметить, что примеры, которые приводятся (биофизика, физхимия), – это, как правило, примеры научного содружества двух суверенных держав. Но когда одна из них несравненно технически вооруженней, имеет мощный разветвленный и гибкий аппарат, а другая не так «современна» и у нее, несмотря на, быть может, тысячелетние традиции, такого аппарата нет, то они неизбежно встанут в отношения сюзерена и вассала, метрополии и доминиона. Такой союз тоже плодотворен – правда, смотря для кого. Ведь метрополия во внешнем и внутреннем развитии своего подопечного поддерживает прежде всего то, что важно и нужно ей.

Физик, член-корреспондент АН СССР Е. П. Фейнберг, отмечая в одной из недавних статей, что решение конкретных научных проблем часто осуществляется путем синтеза наук, делает одну оговорку: «Правда, фундаментальные, мировоззренческие открытия – дело каждой науки самой по себе. Квантовая механика, теория относительности, систематика элементарных частиц, природа ядерных сил – дело самой физики. Открытие генной природы наследственности – триумф самой биологии».

Рискуя оказаться в роли чеховского Треплева, твердившего: «Нужны новые формы. Новые формы нужны, а если их нет, то ничего не нужно», – хочу все же повторить: нужны новые категории. Категории, исходящие из задач саморазвития самой филологии. В них – залог самостоятельности и обновления древней науки.

3

Не каждому человеку, Гермоген, дано устанавливать имена, но лишь такому, кого мы назвали бы творцом имени.

Платон

Но проблема категорий любой науки неразрешима без вопроса о ее терминологическом аппарате и – шире – ее языке вообще.

Любят говорить, что гуманитарные науки, и в частности филология, сильно страдают от неупорядоченности терминологии. Раздаются призывы о терминах договориться; приходилось слышать даже, что их надо декретировать и тогда все будет в порядке. При этом ссылаются обычно на технику. Действительно, есть Комитет научно-технической терминологии. Но, обратившись к соответствующей литературе, увидим, что всякому терминологическому упорядочению предшествует выявление системы понятий.