«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Все время думаю о твоих делах и жизни. Нашлись ли зимние вещи? Как чувствуешь себя? Ешь ли достаточно? Помни, солнышко, что обещала мне. Питайся хорошо. Не скармливай все детям. Не переутомляйся, спи побольше. Старайся и днем часок поспать.

Ведь ты теперь тоненькая, хрупкая, нужно беречься, все время помнить о своем здоровье. Обещай мне это!

Беспокоит меня папино здоровье. Я тебе уже писал, что он тяжело заболел. А тут, как назло, писем нет от него – я уже послал ему телеграмму.

Сегодня ночевала у нас тетя Лиза. Ее везет Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 на операцию, должно быть, ляжет сегодня в больницу, все с глазами связано. Она стала совсем древней, но достаточно энергична и бодра.

Есть известия косвенные от Вени – он с Верой в Якутске. Должно быть, живется ему там неплохо, т. к. прислал весьма солидную посылку. В предыдущих письмах я писал тебе о всех наших друзьях. Надеюсь, ты письма эти получила, и поэтому не повторяю.

Родненькая моя, как сейчас ни приятно в Москве, но я все же радуюсь, что ты живешь на ул. Бебеля. О приезде сейчас с ребятами нельзя и думать. Надеюсь и верю, что осенью ситуация станет для вас всех московской, пока же сиди в Чистополе, будь благоразумна и береги свое драгоценное здоровье. Помни о нем! Не шутка это, Люсенька!

Я заключил договор со «Знаменем» на повесть. Аванс получу на этой неделе и тотчас вышлю тебе деньги через Хесина. Получила ли 1000 руб. – перевел через Хесина?

Сильно беспокоит меня, как будет встречена моя повесть. Ее ведь никто еще не читал. Редактор уезжает на неделю на фронт, приедет лишь в будущий понедельник. Словом, видно будет, как дело пойдет.

Из друзей встречаюсь с Гехтом, Кугелем, Богословским, часто вижусь с Габриловичем. Он очень мил.

Ты уже знаешь о гибели Петрова – он погиб при авиакатастрофе, вдали от фронта, уже по дороге в Москву[523].

Родненькая, пишешь ли ты мне, идут ли уже твои письма?

Тоскую по тебе, целую тебя крепко.

Твой Вася.

Поцелуй ребят.

Привет знакомым чистопольцам.

На днях получу плащ новый и сапоги, старые «отойдут» Мише.

105

Гроссман – Губер 12 июля 1942, [Москва]

12 июля 42 г.

Милая моя Люсенька, вчера послал тебе телеграмму срочную о том, что повесть моя принята к печати в «Красной звезде». Ортенберг прочел ее, вызвал меня ночью и, представь себе, даже обнял меня и расцеловал, наговорил кучу самых лестных слов и сказал, что будет печатать повесть без сокращений всю, от первой до последней страницы. Можешь представить себе, что я был чрезвычайно обрадован. В связи с печатанием повести я задержусь еще в Москве, очевидно, на довольно длительный срок. Теперь посмотрим, как примет ее читатель. Вопрос это тоже немаловажный. Одновременно начал переговоры об издании книжки и, возможно, роман-газеты.

В общем, дело с повестью пока идет удачно, даже очень удачно – посмотрим, как дальше будет. Ну вот, это о повести. Родненькая, я очень чувствую твое отсутствие и в тяжелые, и в хорошие минуты жизни. Теперь так хотелось, чтобы ты была вместе со мной и вместе со мной порадовалась бы моему успеху, да, собственно, не моему, а нашему с тобой. Ведь у нас все общее, Люсенька, в жизни – и успех, и неуспех.

Я все еще не привык к Москве, она в этом году как-то особенно очаровательна – зеленая, чистая, просторная, грустная немного.

Получил письмо от Гринберга. Расспрашивает много о тебе, Лариська с ним, живут они в Пятигорске, пишет, что похудел, а теперь снова стал поправляться. Получил письмо от Ковалевского. Он жив, здоров, письмо очень интересное – собирается он по поручению редакции своей газеты пойти к партизанам, описывать их жизнь. Получил телеграмму от папы – он здоров. И это хорошо – ведь болел он. Я не очень огорчен, что он сидит в Самарканде, тем более что приезжающие из тех мест говорят, жизнь там дешева, огромное обилие фруктов и овощей.

Представь, какой странный случай – у меня ведь в Казани украли 2700 рублей, вчера пришел в Гослитиздат, и бухгалтер откопал какой-то старый счет, по которому мне причитается точно эта сумма – 2700 руб.

Вообще, если повесть будет печататься нормально, там, где я предполагаю, дела наши материальные выправятся весьма и весьма. Я хочу лишь одного, чтобы ты поправилась, начала хоть немного толстеть. Слышишь, родненькая моя?

Завтра переведу тебе через Упр〈авление〉 авторских прав 1 тысячу. Получила ли ты ту тысячу, что выслал тебе неделю назад тоже через Хесина? Люсенька, родная моя, поправься обязательно и не пихай, ради бога, всю еду в детей – это меня приводит одновременно и в отчаяние, и в ярость.

Хорошо было бы также запасти тебе жиров на зиму. Деньги буду высылать тебе по мере получения. Помни, радость моя, что ты моя единственная – не суши себя. Спи побольше, не переутомляйся. Пусть душевное твое состояние будет спокойно. Не волнуйся, все будет хорошо, в войне мы победим немцев, и мы с тобой снова будем вместе жить в Москве.

Родная моя, почему не прислала мне ни одной телеграммы, ни одного письма? Завтра уже 2 недели, как я в Москве, а от тебя еще ни звука. А тут еще сегодня Чичеров[524] приехал, привез кучу писем, а от тебя нет. Я очень взволновался от этого. Пиши мне часто – и с оказиями и почтой, телеграфируй время от времени. Ведь теперь связь прилично работает. Гехт завтра уезжает на Юго-Западный фронт, а затем заедет в Чистополь. Приехал Твардовский, ему дали месячный отпуск. Он пишет поэму[525]. Я у него вчера ночевал, ну и выпили мы, естественно, «в плепорцию».

Мне очень жалко, что Гехт сейчас уезжает – мы с ним в этот мой приезд были особенно дружны.

Живет сейчас у нас тетя Лиза, с Витей она поссорилась, собирается к Наде, а пока поселилась у нас. Приятного в ней нет ничего, но уж очень жалка она, слепая совершенно. Ты уж не серчай, котинька, пусть пока поживет. Жен〈ни〉 Генр〈иховна〉 немного отъелась за время моего пребывания, стала почти такой, как в мирное время. Марусю последние дни не вижу, она, видимо, после работы ездит на дачу.

Родная моя, хорошая, береги себя, ешь побольше, следи за своим здоровьем. Помни, что это самое драгоценное, что есть у нас в Чистополе. Пиши мне часто, я беспокоюсь очень, когда долго нет от тебя вестей. Крепко