«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

ухода поезда. Все это мелкая хитрость мелкого эгоиста, боящегося утруждать себя такой мелочью, как десяток писем от своих товарищей к женам. Похоже на меня, тащившего пешком кучу чужих посылок. Можешь ему вслух прочесть это место моего письма. Ну, черт с ним, с Письменным!

Я последние дни совсем замучился, изнервничался – в связи с печатанием повести сижу целые ночи в редакции, т. к. правка и согласования длятся до 4–5 часов утра. Сплю всего несколько часов. Приезжаю домой в 10–11 утра, снова сажусь за правку, а затем иду обедать и снова уезжаю в редакцию. Единственно, конечно, утешительное, что вся эта трепня сопровождается выходом ежедневно новой главы. Дошла ли до тебя уже газета – печатание началось 19 июля? Из армии приходят хорошие отзывы, читают с интересом, ждут очередного номера, хвалят.

В начале августа Литфонд отправляет новую партию посылок, пошлю и эту маленькую, не пошедшую с Письменным.

Я тебе писал в одном из предыдущих писем, что Нина Яковл〈евна〉 бросила Габриловича и ушла к Дзигану. Вчера встретил счастливого Габриловича, он сообщил, что Нина снова вернулась на лоно семьи. Вот уж нравы, доложу я тебе.

Мое родное солнышко, береги себя, пиши мне часто. Люблю тебя больше жизни, хочу видеть, тоскую по тебе. Вчера Ортенберг уже говорил со мной о поездке, но, думаю, состоится она еще не скоро, вероятно, туда, где я был зимой, вернее, к тем же товарищам моим – Буковскому и Олендеру[548]. Целую твои ясные глазки, милые руки, губы.

Твой по гроб жизни, Вася.

Пиши мне, деточка, не только с оказиями, но и почтой. Получил твое заказное письмо – оно шло лишь 10 дней.

Ставь число на письмах!

119

Гроссман – Губер 3 августа 1942, [Москва]

3. VIII.42 г.

Мое милое родненькое солнышко, получил письмо твое. Родная моя, как же ты просишь, чтобы я приехал, ведь это совершенно невозможно, как только закончу печатание повести, уеду на фронт – это будет недели через 2, вероятно, между 15–20 августа! Поэтому сейчас поездка к тебе исключена, не нужно писать этого даже, поверь, что я всеми мыслями моими и всеми помыслами с тобой, и была бы возможность сегодня к тебе поехать или пешком пойти, я бы немедля дня сегодня же и пошел бы. Я очень тоскую по тебе, мое солнышко.

Деньги, как только получу, вышлю Твардовской телеграфом, поэтому ты не беспокойся. Очень прошу тебя, не ссорься с ней – мы с Сашей дружны крепко, и мне, и ему тяжело знать, что вы там на ножах. Чуешь, донечка, прошу тебя, не нужно ссориться. Бог с ней!

Родная моя, хорошая, люблю тебя, целую тебя, пиши мне, береги себя, сражайся в маджонг. Крепко целую тебя. Твой Вася.

Поцелуй ребят.

Где Гехт? Привет Сенгалевичам и Асееву.

120

Губер – Гроссману 3 августа [1942, Чистополь]

3. VIII

Васенька, родной мой!

Нет от тебя уже скоро 2 недели ничего. Волнуюсь очень. Приехал Письменный и тоже ничего не привез. В чем дело? Ведь если все благополучно – то писал бы ты. Письменный говорит, что звонил тебе три дня и говорил, что уезжает, и ты не звонил ему и не принес письма. Тяжело мне очень от твоего молчания. Так тяжело, что не могу ничего писать больше.

Всего доброго.

Люся.

Сейчас пришла от Письменного, ходила узнать, каким видел он тебя в последний раз – говорит, видел неделю назад – пьяным в обществе друзей. Здоров, весел. Немножко успокоилась. Обидно только, что забываешь обо мне.

Всего хорошего.

Люся.

121

Губер – Гроссману 4 августа 1942, [Чистополь]

4. VIII.42

Вчера, Васенька, послала тебе письмо с братом жены брата Фадеева – видишь, как сложно. Он сегодня летел в Москву и через несколько часов обещал письмо доставить в Союз писателей. Письмо-то было злое. Во-первых, я так ждала Письменного, так волновалась, что нет от тебя писем, что` только не шло в голову. Это письмо посылаю с Корабельниковым[549]. Напишу о себе. Сначала: здорова, если не считать приступы печени – диагноз мой, к врачу идти не хочется. Теперь, когда с деньгами стало легче, пью чай с медом. В маджонг не играю – нет партнеров. Пастернак уехала к сыну[550], Вера Михайловна в колхозе. Меня пока как инвалида не трогают. Хозяйничаю, вяжу. Ем свою картошку, огурцы – краснеют уже помидоры. Хочется очень, чтобы ты выписал мне «Правду» или «Известия», т. к. «Красная звезда» ходит очень плохо. Сегодня четвертое, а последняя «Красная звезда» от 25-го, а «Правда» вчера была от 1 августа. Конечно, если это возможно. Миша сегодня уехал в Казань в командировку. Послали его за резиной для машины. Волнует меня эта поездка. Боюсь, потеряет деньги, не сядет на пароход, обкрадут его и т. д.

Федя что-то похудел и покашливает. Между прочим, ты зря надеялся на Ростова[551]: вчера я узнала, что есть в магазинах шерсть и дают ее писателям, пошла к Брайниной[552], которая ведает сейчас делами Союза, она сказала, что, если бы я пришла двумя днями ранее, она дала бы мне шерсть на пальто. Когда она составляла списки, ей Лазарь со слов Ростова сказал, что мне ничего не нужно – все нашлось. Очень волнуется Асеев – отчего нет ответа на письмо, посланное с тобой, и почему ты ему не ответил. Думает он, что ты потерял письмо. Напиши ему. Привет тебе и поздравления от Вали, Ани и Генриетты. Что слышно с пайками для жен фронтовиков? Ополченки получают. Очень хочется быть с тобой в Москве, но знаю, что это невозможно. Гордон, как я тебе писала, все еще здесь. Собирается в Москву. На деньги, присланные тобой, купила масла. Живу на посылку, только жаль, что кончились все вещи, что можно было продать. Жаль, что не успели с третьей посылкой. Разговариваю с Валей и пишу письмо, потому не удивляйся, если оно бессвязно.

Письменный сказал, что ты хотел послать с ним шоколад, – жаль, что не удалось, – пришли с кем-нибудь еще, кто едет сюда. Передай от меня привет Кугелю. Васенька, солнышко, не пей слишком много – это тебе вредно. Как твоя спина? Где Семен Осипович? Где теперь Женя? Неужели ты до сих пор не выпроводил к Кларе Елизавету Савельевну? Зачем, Васенька, ты ее пустил в наш дом? Пусть не ссорится с Кларой.

Пиши, Васенька, почаще.

Очень редко пишешь ты, или почта плохо работает. Все-таки что с Федором Марковичем? Как думаешь ты?

Пиши чаще.

Очень тяжело мне без тебя, а когда нет писем, совсем, совсем плохо.

Целую тебя.

Крепко, крепко.

Твоя Люся.

122

Губер –