«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Васюня, родной мой, хороший! Получила вчера от тебя открыточку, посланную 28.VII. Легче стало жить. Телеграмма, которую ты получил только 28-го, должна быть послана числа 10–12-го. Послать ее я просила Асеева, который зашел ко мне, срочной телеграммой, денег ему не дала, так так в тот день не было, – значит, он послал простую телеграмму. Через несколько дней Асеев подошел ко мне на рынке и просил 20 р. взаймы – у меня было 30, я ему их отдала, думая, что они пойдут за телеграмму.

С Лойтер письма я не получила, она еще не приехала.

Твардовская не позволяла рвать никому малину – сейчас собрала весь урожай сама, насыпала в бутылки. Хороша кулачка. Как она противна мне.

В одну из своих поездок в район Миша взял маленького котеночка – значит у нас есть сейчас кошка – которая знаменита тем, что ест только картошку, – когда ее нет, орет как резаная. Вчера кончила окучивать второй раз картошку свою. Все благополучно у меня. Миша в Казани. На деньги, присланные с Зингером, целиком купила масла. Сейчас денег нет, будут, куплю меда.

Привет всем. Тороплюсь идти дежурить в интернат. Целую крепко.

Люся.

Вернулась из интерната, видела Корабельникова, он сказал, что едет завтра-послезавтра – смогу написать еще немного.

На днях послала тебе письмо с братом Долматовского[553]. Очень прошу тебя прислать номер «Красной звезды» от 28 июля – он пропал. Письменный говорит, что редактор заказал тебе генеральский костюм. Вообще он, Письменный, мне в этот приезд понравился еще меньше, чем раньше. Как видно, он тебе очень завидует. Пришли с кем-нибудь шоколад. Пришли денег на мед. Сейчас как раз время покупать его. Васюня, был ли ты у зубного врача? Пойди обязательно.

Между прочим, если будет возможно, то хорошо бы прислать самовар – зимой всегда есть горячие угли. Пили бы чай из самовара. После вызова меня за шубой милиция больше не вызывала меня – пальто, наверно, пропало. Пришла газета с началом повести. Есть у меня уже три газеты с ней. Пастернак просил дать ему почитать. Привет тебе от него.

Когда наберется номеров десять газеты, дам читать. Очень много народу просят дать прочесть – да боюсь, зачитают. Очень мне хочется знать, как приняла читающая публика твою повесть в Москве? Как вообще твои дела. Так хочется, чтобы ты писал почаще. За месяц 5 писем и 2 открытки – мало.

Будь здоров. Приезжай – если можешь.

Целую крепко, крепко.

Твоя Люся.

Привет Ж〈енни〉 Г〈енриховне〉, Марусе. Живет ли еще Е〈лизавета〉 С〈авельевна〉?

Ой, не нравится мне это.

123

Гроссман – Губер 5 августа 1942, [Москва]

Милая Люсенька, получил твое письмо с Зингером. Обрадовался и огорчился ему – счастье мое, что это ты опять болеть начала. Пойди к доктору Васильеву. Ни о какой тяжелой работе для тебя не может быть и речи – ни в коем случае, даже не думай о работе в колхозе. Слышишь? Я уже писал и снова подтверждаю, что очень недоволен тем, что Миша предоставил тебе таскать с баржи дрова и носить картошку, а сам против моего желания поступил шофером.

Передай ему, что я не прощаю, когда плюют на то, что я говорю. А я ему 100 раз сказал, чтобы он помогал тебе, а не развлекался машиной. На днях должен ехать Зенкевич[554] – пошлю с ним письмо и посылочку. Целую тебя крепко, твой Вася.

5. VIII.42 г.

124

Гроссман – Губер 7 августа 1942, [Москва]

7 авг.

Мое милое и любимое солнышко, пишу тебе письмо без оказии, наверное, долго будет путешествовать.

Меня бесконечно огорчило и взволновало, что ты пишешь о своей печени, что это за приступы такие? Если любишь меня, солнышко мое, обязательно сходи к врачу, лучше к Васильеву. Ни о какой работе не может и речи быть, тяжелая физическая работа тебя ведь совсем иссушит. Да ведь ты и инвалид второй группы, разве можно при этом работать. И зачем ты ходишь на Каму дрова сгружать – это, ей-богу, самоубийство. Ведь можно договориться с хозяином, и он бы сходил, либо Миша в выходной день. Ох уж этот Миша – эгоист губеровской породы. Тошно мне, ей-богу, что он такой деревянный. Люсенька, береги себя!!

Дела мои обстоят таким образом: через 6 дней кончается печатание моей повести в «Красной звезде». Говорил с редактором. Очевидно, поеду в те места, где Гехт был, т. е. даже не очевидно, а наверное. Поеду, надо думать, между 15–20 августа. Редактор ко мне очень благоволит теперь – сказал, что поработаю на корреспондентской работе несколько месяцев, а затем снова пустит меня писать книгу. Значит, снова приеду к тебе, мое дорогое и любимое дитятко. Кроме того, он сказал, что не будет меня в эти «корреспондентские» месяцы держать безвыездно на месте, а каждый месяц примерно будет вызывать в Москву на отдых, эдак на неделю.

Повесть пользуется в армии большим успехом – читают ее и младшие командиры, и комиссары, и генералы. Много отзывов хороших. Рассказывают мне, что собираются, обсуждают главы, спорят, что приходят специально на полевую почту почитать, что собирают комплекты газет. А главное, что сладко мне, говорят: «Это первое слово о нас – серьезное и правдивое».

Родненькая, пишу это, как понимаешь, не для бахвальства, а зная, насколько тебе важно и дорого слышать это. Правда ведь так? Ну вот, моя ясная, не зря я, значит, поработал – большое и хорошее чувство удовлетворения есть. Люсенечка, издавать ее будет Гослитиздат, Военгиз и «Знамя»[555]. Денег причитается получить много, но сейчас заминка с выплатой, так что, возможно, перевести удастся лишь к 15 августа. Одалживай совершенно свободно, т. к. у тебя, верно, сейчас денег нет, а к концу августа сможешь легко погасить долги, и малые, и большие. Я уже писал тебе, что деньги Твардовской вышлю сам. И писал также, чтобы не ссорилась с ней, ей-богу, мне это тяжело – мы с Сашей дружны очень. Право же, худой мир лучше доброй ссоры.

Ну вот, из московских новостей могу тебе сообщить – появился Шура Ниточкин, жив, здоров. Я его не видел, но он звонил по телефону, вспоминал о 500 р., которые должен. Была сегодня у меня Маруся, очень беспокоится о Жене и Нике, и естественно. Представь, получила она письмо от Виктора[556] – он жив, здоров, чувствует себя отлично, состоит главврачом в большой больнице где-то в Томске или Омске, словом, он в полном порядке. Все его невзгоды кончились и остались в прошлом. Петр Иванович поправился несколько,