Ледяное сердце эриды - Цитианка

словно сквозь плотную ткань, будто кто-то из зала перетянул горло ремнём, не давая вдохнуть полной грудью. Не из-за войны, не из-за новых угроз — а из-за фразы, что прозвучала, прежде чем стража вывела её за дверь.

Тебе действительно интересно знать, как умирает эрида? Можешь прийти, принц. Только не обещаю, что это будет красиво.

Глава 34

Селина

Сижу на полу, прислонившись спиной к холодному камню. Рука пульсирует глухим зудом, от волчьего укуса. Рёбра ноют.

Считаю вдохи и выдохи, чтобы не думать, сколько часов прошло. Сколько ещё отмерено до финала. Каин не дрогнул, даже когда я проходила мимо, будто все, что было между нами, можно стереть одним проступком. Казнить — не стал. Но и защитить — не попытался. Принц Веларрона. Решил вопрос так, как решают вопросы с опасными вещами: убрать под замок, пока не понадоблюсь.

Сколько часов я уже здесь? Время стирается, остаётся только холод и звуки — вода капает где-то за стеной, мыши возятся в углу, кто-то кричит через два пролета. Все одно и то же. Даже внутри — тишина, ни боли, ни страха, только усталость. Думаю о Каине: стоит ли он того, чтобы я вообще тратила на него мысли? Стоит ли хоть секунды сожаления или гнева?

Дверь со скрипом открывается — тяжёлый шаг, мужской силуэт в проеме: высокий, сутулый, с кожаной сумкой в руке. Молодое лицо, слишком мягкое для подземелья, тёмные волосы падают на лоб.

Я не двигаюсь, только сжимаю кулаки крепче.

— Подойди к решётке, — грубо, без церемоний. — Покажи руку. Ту, что с раной.

Я поднимаю голову, медленно двигаюсь к прутьям. Присаживаюсь на корточки, смотрю на него снизу вверх.

— Зачем?

Мужчина бросает короткий взгляд через плечо, будто проверяет, слушает ли кто-то.

— Поступил приказал, чтобы тебя вылечили. Рана может загноиться.

Я не удерживаюсь, усмехаюсь.

— Принц боится, что я умру от заражения раньше, чем от голода? Какой заботливый.

Внутри только сухой смех — глухой, безрадостный. Конечно, он не хочет быстрой смерти. Это было бы слишком лёгким выходом — для меня и для него.

— А ты не боишься? — спрашиваю, не отводя взгляда. — Вдруг я просто протяну руку и врежу тебе так, что не успеешь даже крикнуть? Вытяну из тебя все, что есть. Тебя устраивает такой приказ — лечить того, кто может тебя убить одним прикосновением?

Он напрягается, будто ожидает подвоха, но не отступает, только медленно мотает головой.

— Я делаю то, что приказывают. А ты — все равно за решеткой. Если дернешься, я успею крикнуть, а за углом стража.

Он снимает с плеча кожаную сумку, достает что-то похожее на порошок и кусок чистой ткани.

— Если хочешь сохранить руку, лучше сиди тихо, — добавляет уже спокойнее. — Иначе твой принц завтра решит, что ошибся, и тогда тебе не придётся умирать долго.

Я сжимаю зубы, позволяю ему коснуться руки через решетку, хотя в голове все равно — тянет холодом: все, что происходит, — не про заботу, а про контроль.

Он наклоняется ближе, осторожно расправляет ткань, бросает быстрый взгляд на моё лицо — не на глаза, а на губы, будто ждёт, что я выругаюсь или дернусь. Но я просто сжимаю кулаки, впиваюсь ногтями в ладонь.

Мужчина прижимает лоскут к ране, пахнет чем-то едким, горьким. На секунду хочется вырваться, сжать его запястье — просто чтобы почувствовать хоть какую-то власть, хотя бы микроскопическую. Но я сдерживаюсь.

— Принц скоро станет королем, если тебе интересно, — вдруг бросает, словно это уже не новость. — Через пару дней — коронация. Весь Веларрон будет гудеть, все, кто важен, соберутся.

— Поздравляю, — выдыхаю, даже не пытаясь скрыть усмешку. — Только не жди, что это от всего сердца. У меня ведь его нет, по-вашему.

Мужчина фыркает, будто ирония ему близка, а может, просто не верит, что я вообще могу желать кому-то чего-то хорошего.

— А я не жду, — отвечает, складывая тряпку вчетверо. — Мы тут все давно поняли, что у таких, как ты, внутри — только лёд и пустота. Но если хочешь знать: тебе повезло. Другого эрида на твоём месте уже давно бы казнили на площади.

— Что ж, выходит, мне теперь стоит поблагодарить твоего будущего короля за такую милость? За то, что он выбрал голодную смерть вместо быстрой? Великодушно. Это у вас так теперь принято — давать выбор между крюками и забвением?

Он не отвечает, только заканчивает перевязку, туго затягивает бинт, лишний край отрывает зубами — и тут же достает из сумки стеклянный пузырёк с мутноватой жидкостью. Я не двигаюсь, просто наблюдаю, как он вытаскивает тонкую иглу, встряхивает пузырёк, протыкает пробку.

Я не мешаю. Не потому что согласна, а потому что все остальное — бессмысленно. Он вынимает из сумки металлический шприц.

— Повернись, — бросает коротко. Я не спрашиваю куда, и так ясно: плечо.

Он вводит иглу уверенно, укол почти не чувствуется — только странное покалывание, расползающееся по шее, затем по спине. Через пару секунд волна тепла растекается под кожей, будто что-то затопило внутренний холод, на миг — только на миг — стало легче дышать.

— Что это? — спрашиваю, глядя прямо в него.

— Лекарство… От бешенства. Если волк был заражен — не сдохнешь в судорогах, — он говорит это спокойно, будто объясняет что-то совершенно рутинное, но пальцы все равно дрожат, когда он убирает шприц в сумку.

— Странное у вас лекарство.

Он хмыкает, уже пряча пузырёк обратно в сумку, разворачивается и идёт к выходу. Я остаюсь одна — но не совсем прежняя. Под кожей все ещё тепло, не своё. Как будто кто-то попробовал заглушить мою суть. Или накормить без моего согласия.

Глава 35

Каин

Стою у высокого окна, спиной к залу, где за тонкой стеной готовят трон. На улице собирается толпа — мелькают флаги, шумит стража, кто-то уже строит ряды перед лестницей. Меня никто не видит отсюда. Я в тени, будто ещё есть время не быть королём.

Черный камзол сидит туго, слишком плотно — ткань тяжёлая, вышивка серебром по вороту и плечам. Нет привычного веса брони: ни лат, ни кожаных накладок, только дорогая ткань, цепляющаяся за кожу. Я провожу ладонью по манжете. Все сделано так, чтобы ни у кого не осталось сомнений — сегодня