История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

инфекции) и так далее. Печально известный случай – в начале 1780-х годов Иосиф II закрыл несколько сотен мужских и женских монастырей, потому что посчитал, что они не приносят никакой пользы. Его декрет, Указ о бездействующих учреждениях, положил конец служению 1400 монахов и монахинь. В 1770-х годах, последнюю декаду своего правления, Мария Терезия публиковала примерно по сотне указов в год. При Иосифе II это количество увеличилось в семь раз. Сборник его указов, опубликованный в конце его царствования, составляет 18 толстых томов.

В остальных государствах Центральной Европы творилось то же самое. Первое место за избыточное регулирование, которое историки часто выделяют для императора Иосифа II, на самом деле однозначно принадлежит Карлу Теодору Плантагенету, который всего за 35 лет (1742–1777) опубликовал 120 тысяч указов, в том числе странные правила, как следует измерять длину рыбы: было пять конкретных приемлемых способов. К концу века чиновники Центральной Европы уже сбились со счета, за чем они должны были следить и что делать, так что заказывали сборники указов с указателями и ссылками. Даже мелкий швейцарский кантон Ааргау с населением чуть более 100 тысяч человек на 1800 год издал шесть крупных томов «всех действующих законов и указов». В некоторых крупных странах удалось создать кодексы (уложения), объединившие законы, в надежде сделать их более понятными, начиная с «Всеобщего земского права прусских государств» 1794 года (Allgemeines Landrecht). Но со своими 19 тысячами статей прусское уложение едва ли было удобнее, чем указы, которые оно заменило.

Чтобы в полной мере осознать мощь нового аппарата власти государств Центральной Европы, писатели пытались подобрать аналогии. Новая наука анатомия и изучение болезней представляли невероятный простор возможностей – комментаторы сравнивали государство либо с идеальным телом человека, либо с переросшим, деформированным организмом. Другие авторы находили в законах физики оправдание для организации дел человеческих на основе определенных непоколебимых правил. Принципы геометрии, уже присутствующие в дизайне ландшафта и архитектуры, наводили авторов на мысль, что государство можно рассматривать как произведение искусства. Но в конце концов один образ взял верх над остальными – образ машины [15].

До XVIII века самой крупной машиной, известной жителям Центральной Европы, была водяная мельница. Пришвартованные к берегу реки, водяные мельницы могли проворачивать до шести колес, в то время как мельницы у ручьев не только крутили жернова, но часто приводили в движение молоты, пилы и мехи. Пусть они и были огромными, водяные мельницы не шли ни в какое сравнение с паровыми насосами. Работающие в Северной Венгрии еще с 1720-х годов, первые паровые двигатели использовались для выкачивания воды из шахт. Но аристократы использовали их для работы фонтанов и выставляли как интересные экспонаты в своих павильонах. Первые так называемые пожарные машины, которые с помощью поршней выбрасывали струю воды иногда на 15 метров в высоту, вызывали как ужас, так и восхищение [16].

Двигатели с традиционным приводом также продолжали совершенствоваться, а область их применения продолжала расширяться. Иначе и быть не могло. Даже собранные блоками высокие обелиски, модные элементы ландшафтных парков, требовали массивных инженерных устройств, для того чтобы водрузить их в нужное место. Водяные ткацкие станки и прядильные машины, установленные по всей Центральной Европе в последнее десятилетие XVIII века, также требовали технической изобретательности. Многочисленные публикации прославляли их конструкцию и производительность, что вызвало наплыв конструкторов из Центральной Европы в Великобританию, желающих своими глазами увидеть последние инновации в механике и позаимствовать чертежи [17].

Но самой интересной технической инновацией XVIII века был автоматон – человекоподобная кукла, работающая на часовом механизме, которая двигалась и вела себя как живой человек. Были автоматоны, сервирующие стол, бьющие в барабан, играющие на флейте – пусть и не обладая идеальным слухом, как недовольно отметил один из советников Фридриха II. Некоторые были подделками, как турецкий шахматист, движениями которого втайне от публики руководил маленький человек внутри механизма. Не считая подобные обманы, самыми технически продвинутыми автоматонами были механические дети часовщика Пьера Жаке-Дро, созданные в 1770-х годах в гогенцоллернском княжестве Нойенбурге (сейчас – Невшатель в Швейцарии). «Маленького писателя» Жаке-Дро поразительным образом можно было запрограммировать, чтобы он «написал» до 40 символов по выбору оператора [18].

Неудивительно, что бытовало мнение, будто автоматоны могут стать людьми, или будто люди на самом деле являются автоматонами. Французский философ и врач Ламетри прямым текстом описал это в труде «Человек-машина» (L’Homme-Machine, 1748): «Человеческий организм – машина, которая сама себя заводит, живая картина вечного двигателя». Изгнанный из Франции за отрицание существования души, Ламетри был радушно принят в Пруссии королем Фридрихом II и назначен одним из личных врачей Фридриха при королевском дворце Сан-Суси под Берлином. Писатель Жан Поль (И. П. Ф. Рихтер, 1763–1825) вдохновлялся фантазиями Ламетри, в которых светских дам заменили машины, которые так же сплетничали и играли в карты. Жан Поль пошел дальше. Он видел весь государственный бюрократический аппарат как единую огромную безличную машину, которой управляют люди, функционирующие, как автоматоны, «в тщетной попытке хотя бы казаться искусственными механизмами, раз уж, к несчастью, они не могут быть натуральными механизмами» [19].

Но самые жуткие видения описал Бонавентура, настоящее имя которого является загадкой. В «Ночных бдениях» (Nachtwachen, 1804) Бонавентуры рассказчиком является испытывающий галлюцинации ночной сторож, наблюдающий за кладбищем и близлежащими улицами. Его воспаленный разум видит марионеток, считающих себя людьми, и людей, ведущих себя как марионетки. Во время одного из обходов сторож пробирается в дом, где следит за созданием, работающим с бумагами за столом:

Существо <…> вызвавшее у меня сначала сомнения, человек это или заводное устройство, настолько стерлось в нем все человеческое <…> поскольку все страстное и участливое уже погасло на холодном деревянном лбу; марионетка сидела, безжизненно водруженная в канцелярскую гробницу, полную книжных червей. Вот ее потянули за невидимую проволоку, и пальцы защелкали, схватив перо и подписав три бумаги подряд; я присмотрелся – это были смертные приговоры [20][21].

Сторож сбивает с толку судью, показав ему измену его жены, что также требует смертного приговора. Но Бонавентура и Жан Поль были лишь пылью на ветру. Правители, чиновники, судьи и университетские преподаватели видели машину тем, к чему следует стремиться, а не угрозой. Ее ритмы и предсказуемость демонстрировали, чем должно быть государство – идеально работающим часовым механизмом из винтиков и пружин.

Самое подробное описание государства как машины было составлено в 1758 году Иоганном Генрихом Готлибом фон Юсти, в то время – слугой датского короля, вскоре перебравшимся на работу в Пруссию (где он впоследствии загремел в тюрьму за хищение имущества):

Правильно выстроенное государство должно стать точной копией машины, где все