История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

Юсти был не одинок. Фридрих II сравнил государство с карманными часами и в провокационном труде (опубликованном в 1757 году под псевдонимом) написал, что «наше государство также является машиной <…> силу ей дает то же, что приводит ее в движение – мощь». Французский политик и либертин Оноре де Мирабо был согласен, что Пруссия Фридриха была «великой и прекрасной машиной <…> она обладает прекрасными качествами – дух порядка и регулирования ею руководят». Во второй половине XVIII века метафора механизма стала обычной для описания государства в Центральной Европе, вытеснив (а иногда причудливо с ним склеившись) старый образ, восходящий к Платону, который проводил аналогию между государством и человеческим телом [22].

В XVII и начале XVIII века государство поглощало дворянство, лишая парламенты власти и превращая представителей дворянства в государственных служащих, провинциальных чиновников и служащих. Теперь государство поглощало общество через регулирование, налогообложение, воинскую повинность и превращение субъектов в шестеренки и колесики своего аппарата. Его захват общества и замена человеческих отношений механическими – словно плод ночных кошмаров Бонавентуры, но от этого он не менее остро ощущался в те времена другими наблюдателями, которые осуждали его «абстрактный рационализм», искусственность и деспотизм. Как считал влиятельный немецкий философ Иоганн Готтфрид Гердер (1744–1803), механическое государство заменяло свободу человека «довольствием, что он функционирует как незаметная шестеренка в идеально отлаженном механизме». С одной стороны, объяснял Гердер, государство-машина всех заставляло ему служить, но с другой – сделало сообщество невозможным из-за отношения к подданным как к инструментам, не имеющим ни свободы воли, ни того, что он называл Sympathie – способности создавать социальные отношения, на которых основывается общество [23].

В XVIII веке во всей Европе развивалось то, что историки именуют «публичной сферой», или «гражданским обществом», в котором субъекты были вольны обмениваться идеями и делать совместные заключения. В Нидерландах, Франции и Британии публичная сфера была высокоразвитой и поддерживалась газетами, периодическими изданиями, библиотеками, салонами, клубами, академиями и университетами. В ее основе лежали печать и свобода высказывания, а также дух равенства, который дал женщинам право голоса. В Центральной Европе же картина была совсем иной: публичная сфера была безжизненной бо́льшую часть XVIII века. Отчасти это объяснимо малыми размерами большинства местных городов – таким образом, в Центральной Европе медленно развивался средний класс людей читающих, посещающих салоны и беседующих на возвышенные темы. Но дело было и в цензуре, ограничивающей, что можно читать и обсуждать, по меньшей мере публично.

Цензура была повсеместной, но неравномерной. Во Франкфурте Императорская книжная комиссия лениво проверяла книги, которые выходили на продажу на ежегодной ярмарке, время от времени устраивая сожжение работ. В некоторых местах, вроде Гамбурга, Саксен-Готы и Саксонии, контроль вообще практически отсутствовал. А вот в Баварии и Габсбургских землях цензура была жесткой. Новый баварский список запрещенных книг, внедренный в 1770 году, охватил большинство французских философов, все хоть как-то близкое протестантизму, книги магии и ворожбы, а также иллюстрированные издания «Декамерона» Джованни Боккаччо, сборника новелл середины XIV века. Но, по крайней мере, список не был огромным – не более 100 пунктов. А вот в Габсбургских землях по требованию Марии Терезии были запрещены почти 5000 трудов – все, отходящее от традиционного католичества, написанное Вольтером или Руссо, содержащее порнографические или спорные материалы. Как отметил один внимательный комментатор, цензура превратила Австрию в «царство мертвых», где распространению подлежала лишь старая и почтенная литература [24].

В Габсбургских землях походы в театр и на концерты занимали место встреч в литературных салонах, обеспечив пространство, где образованные и светские люди могли встречаться, беседовать, не переступая черту спорных областей политики и философии. Наиболее выдающейся в Центральной Европе была музыкальная жизнь Вены, она поддерживала таких композиторов, как Глюк, Гайдн и Моцарт, ей покровительствовали и императорский двор, и семьи крупных аристократов – владельцев столичных дворцов. Именно в Вене зрители научились слушать музыку внимательно, а не просто слышать в качестве сопровождения фейерверков и оперных выступлений. Театр был менее утонченным и полагался на импортные французские и итальянские постановки, а также на традиционный фарс с персонажем-арлекином Джоном Сосиской (Hanswurst), сексуальными намеками и падающими штанами, как говорили, к радости публики любого звания [25].

Почти во всей Центральной Европе развивающаяся публичная сфера обитала в подполье практически буквально: в клубах и сообществах, которые устраивали тайные встречи, часто в погребах, где хранились ряды бочонков. Немецкий философ Иммануил Кант считал этот факт весьма предсказуемым. Он писал: «Дух свободы – главная причина возникновения всех тайных сообществ. Ибо для человека естественно общаться с собратьями <…> тайные сообщества исчезнут, если свобода будет поощряться». Но этим дело не ограничивалось. Тайные сообщества переняли и популярный тогда интерес к Древнему Египту с его знаниями, скрытыми в иероглифах, обрядами инициации в качестве подготовки к просветлению и верой в скрытые силы, которыми может овладеть только посвященный. Как отметил немецкий драматург, поэт и писатель Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832), месмеризм и вера, что на человеческое тело можно воздействовать магнитами, которые держит господин в фиолетовой мантии, указывали на широко распространенный интерес к театрализованной демонстрации фальшивых чудес [26].

Масонство объединило все эти тренды. В Центральной Европе масонство было не одно, подобных объединений было много, самое популярное – так называемый Устав строгого соблюдения, что неудивительно, ведь там, в отличие от популярного британского масонства, было несколько дюжин градусов, или классов, красиво звучащих титулов, в том числе рыцарь храма; также привлекал загадочный аспект: уставом управляли некие «высшие неизвестные». Некоторые масонские группы, как розенкрейцеры, посвящали себя алхимии; другие, как Общество баварских иллюминатов, стремились тайком проникнуть в правительственные структуры, чтобы продвигать политические реформы. Но масонов объединяла не только любовь к паролям и тайным церемониям; их объединяла, согласно одному описанию современника, их приверженность «добродетели, религии, миру, благополучию и чистой радости человечества». Однако масоны также видели себя как членов добродетельной элиты, обладающей особыми морально-нравственными качествами, талантом и высшим знанием [27].

На пике славы масонов в империи существовало более 400 лож. Посвящение немецких правителей в загадки масонского дела – самого Фридриха II Прусского, например – придало масонству респектабельности, которая оказалась сильнее папских запретов 1738 и 1751 годов. То же самое было и в Польше, где король Станислав Понятовский (годы правления 1764–1795) также был масоном, как и, вероятно, епископ Познани и архиепископ Гнезно. К 1780-м годам в Варшаве существовало почти 30 лож и проживало около 1000 масонов.