Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

“Садка судей” и “Пощечины общественному вкусу”, когда еще не все твердо знали, кто такие футуристы, но уже распространился повсюду слух о них как об озорниках и варварах. Маяковский в те годы не был “лидером” футуризма, наоборот, он оставался на вторых ролях, и только на публичных вечерах его выпускали вперед для схваток с противниками. Лидерами были братья Бурлюки, а главным футуристическим поэтом, к которому Бурлюки относились с подлинным благоговением, считался вечно молчащий, болезненный, загадочный Хлебников.

“Я помню Маяковского со времени «Садка судей» и «Пощечины общественному вкусу», когда еще не все знали, кто такие футуристы, но уже распространился слух о них как об озорниках и варварах”. Александр Крученых, Давид Бурлюк, Владимир Маяковский, Николай Бурлюк, Борис Лившиц. 1912 г.

“Лидерами были братья Бурлюки, а главным футуристическим поэтом считался вечно молчащий, загадочный Хлебников”.

Был какой-то литературный вечер. В артистической, на диване “под тридцатые годы” сидела, кутаясь в шаль, Анна Ахматова, тогда еще совсем юная. Перед ней не то что склонился – нет, лежал, перегнувшись через стол, “верзила”, “детина” в широчайшей оранжево-желтой кофте навыпуск и с длинной голой шеей.

Он держал в своих руках худые, хрупкие руки Ахматовой и хохотал:

– Ручки-то, пальчики… мать честная! Во руки, поглядите-ка, во ручища!

И потрясал в воздухе здоровенными волосатыми кулаками. Ахматова смотрела на него с любопытством и притворным испугом.

Маяковского никому не надо было представлять. По желтой кофте все сразу догадывались, кто это. Кстати: он щек и лба себе не разрисовывал, как теперь пишут, и никаких деревянных ложек в виде орденов на груди не носил. Это делал Василий Каменский и другие, второстепенные футуристы. Маяковский, наоборот, был кокетлив, он чувствовал, что ярко-желтая кофта ему к лицу, и щеголял в этом наряде не без удовольствия. Он был очень красив в те годы, особенно издали, на эстраде. Он знал это и даже писал об этом (“иду красивый, двадцатидвухлетний…”). Мне довелось видеть Маяковского в Париже совсем недавно: все, что было в его внешности угловатого, зверски-жестокого, – обострилось. Глаза потухли, подбородок выдался вперед. Он обрюзг, отяжелел и в франтоватом парижском костюме был похож на какое-то принаряженное допотопное чудовище. Но тогда молодость скрашивала все.

На эстраде Маяковский чувствовал себя “как дома”. Бывают прирожденные артисты, которые только на сцене вполне оживляются. Приблизительно таков был на литературной эстраде Маяковский. Он оказался для футуристов незаменимым человеком в тех диспутах, которые года за два – за три до войны устраивались в Петербурге и Москве чуть ли не ежедневно. Футуристы искали скандала. Им нужно было разозлить и возмутить публику – и в особенности своих врагов. Маяковский был на эти дела непревзойденным мастером. Он на лету подхватывал все замечания, отвечал быстро, зло и находчиво, высмеивал оппонента, оскорблял слушателей – и в конце концов всегда доводил зал до того, что часть публики рвалась его бить, а другая бросалась на его защиту от “фармацевтов”. Приемы Маяковского были самые разнообразные.

На одном из диспутов ему возражал, помнится, Львов-Рогачевский. Возражал обстоятельно, скучно и не без желания показать, что он тоже “все новое приемлет”. Маяковский вышел отвечать, покосился на Львова-Рогачевского, помолчал и, наконец, сквозь зубы процедил:

– Вот этот… Львов-Куликовский…

Председатель позвонил и поправил:

– Львов-Рогачевский.

– Простите, ошибся… Так вот, Овсянико-Рогачевский…

Председатель опять звонит:

– Призываю оратора к порядку! Львов-Рогачевский.

– Извиняюсь, запамятовал что-то… Да как их всех тут запомнишь! Так вот, говорю, этот Львов-Разумник… Или нет… Иванов-Рогачевский…

Публика хохотала неудержимо. Кто-то кричал: “стыдно, Маяковский, стыдно!”, “не издевайтесь над личностью!”, “не остроумно!”. Львов-Рогачевский нервно пожимал плечами… Выходка Маяковского была, конечно, грубой. Но цели своей он добился. Ему нужно было расшевелить зал, обидеть противника – больше ничего. Заодно оказался насмерть обиженным и сидевший в первом ряду Иванов-Разумник.

У Маяковского был исключительный голос, – громовой, а порой, когда он читал стихи, “бархатный”. Кто не слышал его декламации, тот не знает его поэзии или знает ее, во всяком случае, только наполовину. Маяковского вообще нельзя читать иначе как вслух. Он, конечно, был наименее “интимным” из всех когда-либо живших русских поэтов. Читать про себя его вещи прежде всего неинтересно. В них все грубо, все плоско и нередко фальшиво. В его книги невозможно вчитываться: с первого впечатления все ясно, и ничего больше в них не найдешь, кроме того, что прочел сразу. Никто никогда не вспомнит ни одной строки Маяковского “в минуту жизни трудную”, никто не задумается над ними.

Но, слушая Маяковского, трудно было во всем этом отдать себе отчет. Я вовсе не хочу сказать, что он искусным чтением как бы “спасал” свои стихи. Нет, их спасать не нужно было: в своем роде стихи эти были явлением новым и замечательным. Но это был “материал для декламации”, умиравший, выдыхавшийся в книге. Все в стихах Маяковского было рассчитано на слушателя, а не на читателя. Не случайно он ввел в русскую поэзию манеру печатать стихотворения не по целым строчкам, как прежде, а разбивая стих на две или три части – “уступами”. Теперь с его легкой руки это стало модой, и многие стихотворцы именно так располагают слова в стихах, сами не понимая зачем. Маяковский отмечал цезуры – т. е. остановки голоса. Его печатный текст был только записью для исполнителя, и, естественно, были в такой записи авторские указания.

Некоторые вещи Маяковского неизменно производили в его чтении сильнейшее действие. Было в этом действии что-то физиологическое, похожее на действие музыки с длительным крещендо. Мне вспоминается одно выступление Маяковского в 1920 или 1921 году, в петербургском Доме Искусств. Он незадолго перед тем побывал в Америке и читал новую поэму, где высмеивался президент Вильсон и в патетически-лубочных тонах противопоставлялся голодный российский пролетариат разжиревшим американцам. Публика, собравшаяся его слушать, была наполовину буржуазной, наполовину интеллигентской. Тогда еще существовала в Петербурге буржуазия, еще не окончательно перевелась интеллигенция, и Дом Искусств был их последним убежищем. Настроение в зале было откровенно враждебное. Большевика Маяковского рады были бы освистать. Получилась бы, кстати, безопасная демонстрация: кто же может запретить освистать выступающего поэта, если его вещь публике не нравится.

Но свистать не пришлось. Когда Маяковский кончил чтение, раздался “гром рукоплесканий” – действительно гром. Все были взволнованы. Никто не хотел больше говорить о том, что Маяковский “продался большевикам”.

Бесспорно, у Маяковского был очень большой талант. Бесспорно, он был подлинным и крупным поэтом, – только, повторяю, не из тех поэтов,