Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Интересно было бы сравнить Маяковского с Есениным, особенно теперь, когда связала их в нашей памяти одинаковая судьба. Дарование Маяковского было гораздо сильнее. Но у слабого и вялого Есенина была в стихах прелесть. Был “напев”, незамысловатый, но свой, очень грустный, очень русский. Его смерть была для многих читателей как бы потерей “лучшего друга”, и оплакивали его в России искренно, горестно. Маяковский же никому близок не был. Он исключал из своего творчества все лично-человеческое. Он с первого до последнего своего стихотворения обращался только к “массам”, как будто бы забыв, что массы состоят все-таки из отдельных людей. Его успех был бурным и непрочным. С каждым годом он шел на убыль. Маяковский это сознавал, и, говорят, это его удивляло и беспокоило.

Он стремился закрепить за собой положение официального певца советского государства и действительно был “первым советским поэтом”. Кто же мог, кроме него, претендовать на это звание. Демьян Бедный слишком бездарен. Пастернак слишком темен, а других поэтических знаменитостей и нет в России. Трудно сказать, “продался” ли Маяковский большевикам или служил им без всякого расчета. Думаю, что в начале революции он во всяком случае был искренен. Маяковский по всему складу своему не мог не сочувствовать большевизму в его чисто разрушительный период, когда еще ни о каких “строительствах” не было речи, когда казалось, что это надвигается на мир какая-то грозная туча, которая все испепелит. Маяковский ощутил, вероятно, в большевизме что-то родное себе – по дикости, по неистовству и ненависти к устоявшемуся благоустройству мира. Блок тоже “рванулся к революции”, как принято в советской критике выражаться по поводу поэмы “Двенадцать”. Но у Блока это был романтизм, усталость. Блок был глубоко чужд революции, и он “рванулся” к ней, как будто летя на огонь, где ему суждено было погибнуть. Блок был измученным человеком, и гибель казалась ему избавлением. В Маяковском же не было и следа блоковской утонченности. Он не тянулся к большевикам, он был своим среди них, он сам с детства мечтал о том, чтобы пройтись Батыем по “святой Руси” и втоптать в землю всю человеческую культуру. В футуризме вообще было предчувствие большевизма, “avant-goût”[60] его, в Маяковском же больше, чем в ком бы то ни было другом. Теперешний “строительный” период революции стоил Маяковскому, вероятно, немало усилий. Как некогда Брюсов, он мог бы воскликнуть: “Ломать я буду с вами, строить – нет”. Но, очевидно, он решил, что не дело под сорок лет рисковать почетом и признанием, пора остепениться, и не хуже всех остальных – он принялся воспевать “генеральную линию партии”.

Мы все осуждали Маяковского, пока он был жив. Смерть и даже самоубийство не есть основание, чтобы сразу изменить мнение о нем. Но самоубийство Маяковского может все-таки заставить не слишком торопиться с окончательным приговором.

Ведь тот Маяковский, которого мы знали, каким мы его себе представляли, застрелиться не мог. Нелепо самое предположение это. Значит, было в его душе что-то неведомое нам – и настолько властное, что привело его к смерти. Ни одно дело не решается, пока не известны все данные, касающиеся его. Тем более нельзя по одним догадкам судить человека. Не зная, как человек умер, не знаешь, в сущности, как он и жил.

Лиля Брик, Осип Брик, Роман Якобсон и Владимир Маяковский. Париж, 1923 г.

Хлебников

Облик Виктора Хлебникова – один из самых загадочных в нашей новой литературе. Вернее, даже – самый загадочный.

Имя его окружено почетом и пиететом. Но никто из поклонников Хлебникова до сих пор толком не объяснил, что они в нем любят и что ценят? Неизвестно даже, понимают ли они его: в туманной и восклицательно-восторженной литературе о Хлебникове следов понимания, правду сказать, мало… Легко было бы произнести слово “снобизм” – и махнуть рукой. Но ссылки на снобизм, на моду, на суетное комическое желание быть непременно в первом ряду, на “детскую болезнь левизны”, столь распространенную в искусстве, – все это в данном случае неуместно. Есть, конечно, люди, ахающие над Хлебниковым только потому, что это кажется им доказательством особо изысканного вкуса. Но за ними есть и тесный, сплоченный круг ценителей истинных. От Хлебникова исходит какое-то излучение, которое трудно определить, но которого нельзя все-таки не чувствовать. Таким он был в жизни, таким остался и в своих стихах.

Помесь кретина и гения… Сколько раз повторялась в разных формах эта характеристика. С первого появления Хлебникова в нашей литературе, за год или за два до войны, кто-то пустил ее в обращение – и до сих пор к ней возвращаются все, пишущие о Хлебникове, делая ударение то на первой, то на второй из составных ее частей. А между тем она, по существу, едва ли верна – и во всяком случае поверхностна, как, впрочем, всякая формула, наспех пригнанная к живому человеку. Верно в ней, может быть, только то, что в необычайном соединении двух полярно противоположных понятий – кретинизма и гениальности – дан отблеск того впечатления общей “необычайности”, которое Хлебников производил решительно на всех. Действительно, это был странный, единственный в своем роде человек. Забыть его нельзя.

Что поражало в нем? Молчание? Можно “уметь молчать”, т. е. по-онегински “хранить молчанье в важном споре”… Но Хлебников ни в малейшей мере не притворялся и маски не носил. Он молчал часами, исступленно, хочется сказать “вдохновенно”, будто погруженный в какие-то такие далекие думы, что переход от них к обычным житейским речам невозможен. Однажды, в Петербурге, в одном из тех домов, где собирались поэты, после чтения стихов, о чем-то долго и сложно говорил Осип Мандельштам, редкий умница и человек тончайшей интуиции. Говорил, как всегда, обрывками фраз, полуафоризмами, усмехаясь, сам с собой тут же споря, останавливаясь, задумываясь. Вдруг он оборвал речь:

– Нет, я не могу больше говорить… потому что там, в соседней комнате, молчит Хлебников.

Хлебников действительно сидел один в столовой за чайным столом, весь серый, померкший, поникший, сгорбленный – и молчал. Его зеленоватые глаза были устремлены в одну точку, – и явно не видел он ничего перед собой, явно не слышал никаких разговоров и толков. “Как ты смеешь быть хорошим, когда я плохая?” – вспоминался знаменитый леонидо-андреевский вопрос, – как ты смеешь отсутствовать, где-то витать и блуждать, когда все мы здесь отданы нашим постоянным интересам, нашим повседневным делам и спорам, ну, может быть,