Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

сих пор есть – множество друзей. Уже теперь, в первые же дни после смерти, образовалось вокруг его имени нечто вроде “культа”. Лучшее, что эти друзья могли бы сделать, – собрать все, что он оставил, и издать сборник его сочинений. Тогда и выяснится, правильны ли были бы теперешние полуутверждения, полудогадки о его несравненном даровании.

Владислав Ходасевич

У каждого писателя, а может быть, и у каждого человека, способного к творчеству вообще, бывают в жизни периоды, когда он “находит себя”. Иногда зрелость наступает так рано, что прямо с нее и приходится начинать биографию, как у Лермонтова, в отрочестве написавшего чудесного “Ангела”, или как у Рембо. Порою, наоборот, ей предшествуют длительные и как будто ничего не обещающие блуждания.

Ходасевич блуждал довольно долго. Факт этот, сам по себе нормальный, оказывается для исследователей его поэзии загадочным потому, что в юных опытах его не видно никаких исканий, ни внешних, ни внутренних. Стихи, вошедшие в “Молодость” и даже в “Счастливый домик”, – стихи “хорошие”, сразу были оценены как “хорошие” самыми строгими ценителями, но не вызвали нигде ни большой радости, ни резкого отталкивания. Ходасевич жил в Москве. Между нашими обеими столицами всегда существовало нечто вроде литературного соперничества, а незадолго до войны даже вошла в эфемерную моду своеобразная карточно-политическая игра: вы с Брюсова, а мы с Блока, вы с Андрея Белого, а мы, скажем, с Зинаиды Гиппиус! – причем какой-нибудь беспристрастный “суперарбитр” решал, кто лучше использовал козыри и кто кого побил. Ходасевич был звездой блеска чистого, но скромного, а уж когда начался футуристический натиск, он, казалось, совсем замкнулся в своем изящном, безупречно-“культурном”, но чуть-чуть холодноватом “стоянии на страже заветов”. Помню, как восхитились, ахнули, взволновались в Петербурге над первыми стихами Пастернака в альманахе “Весеннее контрагентство муз”, с каким упоением читала их Ахматова, как захлебывался Осип Мандельштам: кто это, где он, откуда? Надежды не совсем, не вполне оправдались, – кто же станет теперь это отрицать! От Ходасевича меньше ждали, и, вероятно, оттого к удивлению, которое он вызвал, примешалась какая-то особенная благодарность.

Когда это началось? Кажется, пред самой революцией, когда поэту было уже лет тридцать. В прежних искусных и гладких, условно поэтических строках как будто что-то треснуло, раскололось, и звук стал совсем другой:

Метель, метель… В перчатке – как чужая,

Застывшая рука.

Не странно ль жить, почти что осязая,

Как ты близка!

И все-таки бреду домой, с покупкой,

И все-таки живу…

Под этими стихами помечено: 1916 год, но в них весь будущий Ходасевич, умеющий одним, на вид совсем незначительным, случайным словом углубить фон стихотворения, раздвоить его тему, подточить реализм, им же самим кропотливо соблюдаемый. Нельзя было к этим стихам не прислушаться, – хотя еще никто не догадывался, что вскоре предстоит ими и заслушаться.

Года через два после октябрьского переворота Ходасевич перебрался в Петербург. Время это, и в особенности то, что разлито было тогда в “разреженном воздухе уходящей эпохи”, не раз было описано, но думаю, и без описаний осталось бы навсегда памятным для тех, кто его в Петербурге пережил. Конечно, одушевлено оно было трагической фигурой умолкавшего, умиравшего Блока, и в этом смысле пушкинский праздник в обледенелом Доме писателей, с блоковской речью, был его кульминационным пунктом… Но и без того монастырская скудость быта, какое-то просветление в ожидании не то лучших, не то самых худших времен, общая повышенная дружественность как бы перед неизвестностью – действовало все! Ходасевич в этой обстановке подлинно расцвел. Он сам, много позднее, в стихотворении “Петербург”, вспоминал, как слушали его тогда, – забывая клокочущие на буржуйках чайники или тлевшие валенки, – и это действительно так и было! Мастерство – мастерством. Десять или двадцать человек отдавали себе отчет, как необыкновенно искусно “сделаны” эти стихи, а остальные захвачены были их горестной и жуткой мелодией, их острой, почти совсем прозаической, почти беллетристической содержательностью, дословный смысл которой все-таки не исчерпывал их сущности. Когда Ходасевич, в прекраснейшем из стихотворений того времени, рассказывает, как в забытьи начинал он говорить сам с собой, как все вращалось вокруг, как внимали ему даже вещи, – пока не совершилось чудо:

И нет штукатурного неба,

И солнца в шестнадцать свечей,

На гладкие, черные скалы

Стопы опирает – Орфей! —

его рассказу можно было верить: самая сила слога свидетельствует о правдивости.

Стихи эти вошли в сборник “Тяжелая лира”, наиболее совершенную, на мой взгляд, книгу Ходасевича. В “Европейской ночи” рука стала, может быть, еще увереннее, еще тверже: но подъема того уже нет, и иногда, как в известных “Звездах”, риторика на мнимо-бодлеровский лад вытесняет былое, непогрешимое и живое чувство слова. Трудно объяснить, почему Ходасевич в последние 10 лет почти ничего не писал: вероятно, это был не конец, а перерыв, и вдохновение еще вернулось бы к нему, проживи он дольше. Но близость кризиса в “Европейской ночи” чувствуется, кризиса, который мог бы привести к дальнейшему углублению творчества.

Перечтем стихи поэта и спросим себя: что в них особенно замечательно?.. Мысль, конечно, всегда бодрствующая, заметная всюду, хоть и не склонная к умничанью. Облагораживающая природа мысли вносит нечто сухое, ясное, освобожденное от чего бы то ни было животного в каждую строчку Ходасевича. Замечательно и снисхождение к бедным, серым сторонам существования, отталкивание от всякой напыщенности и красивости, “любовь к прозе в жизни и стихах”, как сказал он сам, – и что ему через голову Брюсова передано было Анненским. Замечательно то, что называется “мироощущением”, – сложное, грустное, иногда отдающее “Записками из подполья”, очень одинокое восприятие бытия, тронутое безнадежной иронией. Связь с Пушкиным, как бы написанная на “творческом знамени” Ходасевича, – гораздо поверхностнее, чем кажется на первый взгляд: сколько ни была очевидна формальная, главным образом, стилистическая зависимость Ходасевича от учителя всех русских поэтов, по существу, между ним и Пушкиным не было ничего общего, – и, может быть, и влекся-то он к нему по закону контраста, подобно Достоевскому. Особую “ядовитость” его поэзии придает соединение пушкинской оболочки с совсем иной, темной сущностью.

Ходасевич был не только стихотворцем. Его историко-литературные и критические труды, в частности, прекрасный “Державин”, представляют собой большую ценность. Но, конечно, он прежде всего – именно поэт, и, как поэт, в русской литературе останется. Кстати, на это есть особый закон: даже при одинаковой значительности стихов и прозы, первенство в нашей памяти остается за стихами. Пушкин – поэт, Лермонтов – поэт, хотя “Тамань” не слабее