Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

него в самом деле родной областью, а не только литературным приемом? Когда-то на одном из заседаний парижской “Зеленой лампы”, под самый конец, разволновавшись, он вспомнил и прочел лермонтовского “Ангела” (к Лермонтову у него было вообще особое, любовное пристрастие, гораздо более органическое, чем его культ Пушкина). Сказать, что эти стихи Мережковский прочел хорошо, – значит не сказать ничего. Не хорошо, не плохо, не проникновенно, не рассеянно, а как-то так, что я, вероятно, до самой смерти не забуду этого голоса: “…И долго на свете томилась она…”

С растяжкой слова “долго”, с какой-то потусторонней интонацией, будто это он сам “томится на свете” и в течение долгих лет ничто не может ему заменить “звуков небес”. Никогда я такого чтения прежде не слышал и, не сомневаюсь, больше никогда не услышу. Внезапно тут пробилось то “настоящее”, что одушевляло Мережковского и о чем по его книгам остается только догадываться.

Может быть, это “настоящее” и чувствовала Зинаида Гиппиус, скептик и умница? Может быть, потому она и подчинилась ему рассудком и сердцем на всю жизнь?

Зинаида Гиппиус

Каждый раз, как приходится мне говорить или писать о Зинаиде Николаевне Гиппиус, спорить с теми, кто относится к ней отрицательно, – а таких людей немало, – каждый раз я вспоминаю лаконическую запись в одном из дневников Блока, без дальнейших пояснений:

– Единственность Зинаиды Гиппиус.

Да, единственность Зинаиды Гиппиус. Есть люди, которые как будто выделаны машиной, на заводе, выпущены на свет Божий целыми однородными сериями, и есть другие, как бы “ручной работы”, – и такой была Гиппиус. Но помимо ее исключительного своеобразия, я не колеблясь скажу, что это была самая замечательная женщина, которую пришлось мне на моем веку знать. Не писательница, не поэт, а именно женщина, человек, среди, может быть, и более одаренных поэтесс, которых я встречал.

Думаю, что в литературе она оставила след не такой длительный и прочный, не такой яркий, как принято утверждать. Стихи ее, при всем ее мастерстве, лишены очарования. “Электрические стихи”, – говорил Бунин, и действительно эти сухие, выжатые, выкрученные строчки как будто потрескивают и светятся синеватыми искрами. Однако душевная единственность автора обнаруживается в том, что стихотворение Гиппиус можно без подписи узнать среди тысячи других. Эти стихи трудно любить, – и она знала это, – но их трудно и забыть. В статьях, – хотя бы в тех, которые подписаны псевдонимом Антон Крайний, – по общему мнению, сложившемуся еще задолго до революции, будто бы сказывается ее необыкновенный ум. И в самом деле, она была необыкновенно умна. Но гораздо умнее в разговоре, с глазу на глаз, когда она становилась такой, какой должна была быть в действительности, без раз навсегда принятой позы, без высокомерия и заносчивости, без стремления всех учить чему-то такому, что будто бы только ей и Мережковскому известно, – в разговоре с глазу на глаз, когда она становилась человеком ко всему открытым, ни в чем в сущности не уверенным и с какой-то неутолимой жаждой, с непогрешимым слухом ко всему, что за неимением другого, более точного термина приходится назвать расплывчатым словом “музыка”.

В ней самой этой музыки не было, и при своей проницательности она не могла этого не сознавать. Иллюзиями она себя не тешила. Музыка была в нем, в Мережковском, какая-то странная, грустная, приглушенная, будто выхолощенная, скопческая, но несомненная. Зато она как никто чувствовала и улавливала музыку в других людях, в чужих писаниях, страстно на нее откликалась и всем своим существом к ней тянулась. От всего только бытового, бытом ограниченного, от всякого литературного передвижничества она пренебрежительно отталкивалась, будто ей нечего было со всем этим делать, и даже бывала в отталкиваниях не всегда справедлива, принимая за передвижничество и то, что было им только в оболочке. Ей, да и ему, Мережковскому, нужен был дух в чистом виде, без плоти, без всего, что в жизни может отяжелить дух при попытке взлета, они оба были в этом смысле людьми “достоевского”, антитолстовского склада, – склада, определившего то литературное движение, к которому они оба принадлежали и которое одно время даже возглавляли. Не случайно Зинаида Николаевна в последние годы жизни шутя называла себя “бабушкой русского декадентства”.

В течение двенадцати-пятнадцати лет, предшествовавших войне, я у них бывал постоянно, и не только на шумных, многолюдных воскресных чаепитиях, которые должны были бы войти в историю русской литературы, но и почти каждую неделю вечером, когда не было никого другого. Сначала разговор с ней, – то, для чего я и приходил и когда ни на минуту не бывало скучно, – потом, уже под полночь с Дмитрием Сергеевичем, выходившим от себя с какой-нибудь рукописью или книгой. Должен признаться – и это я до сих пор вспоминаю с удивлением, – что в его обществе, если я оставался с ним наедине, мне всегда бывало как-то не по себе. Не неприятно, не тягостно, а именно не по себе. Я не знал, как с ним говорить, что ему сказать, я не находил тона, он меня стеснял, и вовсе не из-за какого-нибудь чрезмерного литературного пиетета, как можно было бы, допустим, стесняться писателя с европейским именем, который к тому же гораздо старше тебя. Нет, я не чувствовал его как человека, не понимал, что это за человек, не мог себе представить, каков он, например, один, у себя в комнате, что он делает, о чем он думает. Было в нем, в его душевном составе что-то неуловимо причудливое, почти диковинное. Каюсь, у меня в связи с этим явилось даже предположение, которое оказалось неверным.

Зинаида Николаевна не раз рассказывала мне о том, как они, оба, были в Ясной Поляне. Перед тем как разойтись на ночь, Толстой будто бы остановился со свечой в руках и молча, пристально, в упор, долго смотрел на Мережковского.

– Мне даже жутко стало, – вспоминала она, – что это он своими страшными глазами уставился на Дмитрия!

Мне представилось, что Толстой безотчетно задумался: что это за человек такой, как бы его надо было описать? Толстой, – думал я, – встретил “модель”, непохожую ни на какую другую, и именно поэтому так пристально, со вниманием и любопытством художника, в Мережковского вглядывался. Но потом я прочел в воспоминаниях Короленко, что с ним было то же самое: он тоже поймал на себе долгий, упорный взгляд Толстого и ему тоже стало “жутко”. Очевидно, это было у Толстого привычкой: ничего странного, загадочного, трудно уловимого в личности Короленко, наверное, не было.

Вернусь, однако, к Зинаиде Николаевне.

Если я позволил бы себе с