Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

не уйти. Действительно, для двух или трех поколений русских поэтов он был учителем, чуть ли не с большой буквы. Можно было считать “мэтром” Брюсова, хотя скудость брюсовского опыта и его литературных наставлений становилась в конце концов ясна всякому, что не был от природы слеп. Позднее можно было учиться и многому научиться у Гумилева, отделяя то, что он изрекал для толпы, из своеобразного озорства, от того, что думал он о поэзии на самом деле. Но Брюсов и Гумилев были в сравнении с Вячеславом Ивановым детьми и гимназистами. Дело было даже не в истолковании поэзии, не в способности проанализировать стихи и дать их разбор – хотя и в этом Вячеслав Иванов был недосягаем, – а в общем кругозоре, в подъеме и полете мысли, в понимании, что поэзии “самой по себе” нет, что все со всем связано и что поэт только тогда истинный поэт, когда он эту связь чувствует и сознает… В короткой заметке о Вячеславе Иванове, появившейся в нашей газете на прошлой неделе, упоминалось о его необыкновенной эрудиции. Эрудиция – не совсем то слово. Эрудитов на свете немало, и нашлись бы, вероятно, и среди наших современников люди, прочитавшие на своем веку не меньше книг, чем прочел их Вячеслав Иванов. У него была не эрудиция, а чудесный, действительно необыкновенный дар проникновения в эпохи, его уму и сердцу близкие, – особенно в Древнюю Грецию. По складу своему он вовсе не был греком в том смысле, в каком греком Божией милостью можно признать, например, Пушкина, при всей его связи с Россией. Он был ученым, притом ученым немецкой складки, слушателем знаменитого Вилламовица, о котором охотно вспоминал, но ученым, взявшим из “Германии туманной” остатки ее былого вольного научно-поэтического вдохновения, добавившим к этому свое собственное острое чутье и создавшим мир, где прошлое казалось неразрывно связанным с настоящим и будущим. Не случайно его любимейшим писателем был Гёте. Он во многом с Гёте расходился, как разошелся с ним под конец жизни, приняв католичество. Но в общих чертах отношение его к бытию и к творчеству было близко к тому, какими они были для Гёте, правила не без примеси Ницше. По-гётевски звучало в его устах слово “культура”, и все то немецкое, что в нем всегда чувствовалось, было у него в гётевские тона окрашено. Когда-то, незадолго до революции, на многолюдном собрании в редакции “Аполлона” мне пришлось слышать, как он сказал:

– Величайший в мире роман – не “Война и мир”, не “Братья Карамазовы”, не что-либо у Бальзака или у Диккенса… Величайший в мире роман – “Избирательное сродство душ”.

В те годы я этого гётевского романа еще не знал. Помню, что, пораженный словами Вячеслава Иванова, я на следующий же день принялся за “Сродство душ”, прочел и перечел его с тех пор несколько раз. Книга действительно замечательная, местами почти таинственно глубокая. Но все-таки Вячеслав Иванов уловил в ней, по-видимому, что-то такое, что другим остается недоступно. Напрашивается каламбур: для “Сродства душ” нужно сродство душ. Иначе это едва ли величайший роман в мире.

Был ли он когда-нибудь молод? Вопрос как будто вздорный, но для знавших Вячеслава Иванова понятный. Он никогда не казался молодым, вероятно именно потому, что “учености плоды” отягчали его и внушали окружающим его иллюзию, будто перед нами человек, бесконечно много видевший и переживший. Он приехал в Россию из-за границы лет сорок пять тому назад и сразу занял в петербургских поэтических кругах положение верховного авторитета и судьи, пожалуй, даже верховного жреца. В те годы ведь о жречестве много говорили, как говорили о “тайнах”, о “безднах”, о “заветах”, о “посвящениях”, и Вячеслав Иванов сразу принялся подводить под эти шаткие догадки фундамент, представлявшийся незыблемым. Кое-что довольно быстро и бесславно рухнуло, вроде пресловутого “мистического анархизма”, который он насаждал вместе с Георгием Чудаковым. Другое отошло в прошлое, но как знать – умерло ли навсегда? История движется скачками, по кривым линиям, и случается в ней возрождаться тому, что было как будто окончательно погребено.

В стороне остался Блок. Он не смешивал, конечно, Вячеслава Иванова с болтунами и шарлатанами, на тайнах и безднах делавших литературную карьеру. Он несколько лет прожил в глубочайшем преклонении перед ним, свидетельством чего служит стихотворение, где говорится о “царском поезде”, мчащемся мимо поэта. Но у Блока была живая, больная совесть, обращавшаяся к Вячеславу Иванову с вопросами, на которые у того не могло найтись ответа. Блок полностью отдавал себе отчет о ценности вячеславо-ивановской мудрости, но он недоумевал: какой ценой эти ценности куплены? Что за ними, какая тьма? Что делать людям, которым эти роскошные яства недоступны? Неправильно было бы истолковать эти вопросы как обвинения или упрек. Нет, не раз закравшись в душу, они должны были Блока от Вячеслава Иванова увести и вызвать в его сознании разлад тому незнакомый, чуждый и даже, может быть, непонятный.

Пожалуй, именно этого – то есть разлада, трагического дребезжания – недостает поэзии самого Иванова, и из-за этого-то она и не стала поэзией великой. Упрек в книжности, часто Иванову делавшийся, не совсем убедителен. Бывали “книжные” поэты, которым это их свойство не помешало все-таки навсегда вписать свои имена в историю литературы. Беда не в этом. Стихи Вячеслава Иванова льются широким, величавым, великолепным, сладким потоком без того, чтобы хоть что-либо в них когда-нибудь дрогнуло или зазвенело. “Густой мед”, сказал Гершензон. Слишком много меду, хотелось бы каплю горечи! Эти стихи обволакивают ватой, они усыпляют, может быть иногда возвышают, они на сто верст далеки от всякой пошлости и прозы, но в них даже не подавлено все то, что может сердца и ум встревожить, а просто-напросто обойдено… Иногда, думая об этом, удивляешься, что человек, насквозь видевший все в поэзии чужой, остался насчет поэзии своей в таком роковом заблуждении. Но это случается нередко: бывает, что и опытнейший врач, поставивший на своем веку тысячи безошибочных диагнозов, насчет самого себя и своего недуга ошибается, как неуч.

Уцелеть в наследии Вячеслава Иванова должно бы все-таки много. По некоторым статьям его, по таким книгам, как “Борозды и межи”, или даже по “Переписке из двух углов” потомки, вероятно, догадаются, на чем держалось влияние и обаяние этого одареннейшего, замечательного человека. А если им догадаться будет трудно, хотелось бы, чтобы они поверили современникам Вячеслава Иванова на слово, что от встреч с ним, даже поздних и мимолетных, остался в сознании след неизгладимый. “J’en suis ébloui pour le reste de ma vie”[62], – сказал Стендаль,