Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

поддерживать в течение долгих лет впечатление совершенного душевного “джентльменства”, ни разу себе не изменив, можно было бы только при наличии таких черт в действительности. Алданов действительно с досадой и недоумением смотрел на “человеческую комедию” во всех ее проявлениях. Интриги, ссоры, соперничество, самолюбование, счеты, игра локтями – все это в его поведении и его словах полностью отсутствовало, а что же скрывать, все это в умилительной неприкосновенности сохранилось и в нашем эмигрантском быту, где делить, казалось бы, уже почти нечего, в частности сохранилось в нашем все скудеющем силами литературном мирке, где поистине должно было бы приобрести оттенок комический, если бы только это “не было так грустно”. Надеюсь, мне никто не припишет лицемерного желания отмежеваться от большинства литераторов, выделить себя, выставить себя каким-то душевным чистюлькой или святошей: нет, я выделяю одного Алданова, и оттого-то и говорю о нем с удивлением, что, проверяя себя, нахожу в себе то же, что в разных дозах вижу у других. “Il ne suffit pas d’être heureux, il faut encore que les autres”. – “Недостаточно быть счастливым, надо, чтобы другие не были счастливы”, – и, к сожалению, приходится признать, что Жюль Ренар, сделавший в своем дневнике эту ужасную запись, знал людей очень хорошо. Даже до этого все мы дошли: случается, чужая удача скорей огорчит, чем обрадует.

Бывали ли, мелькали ли у Алданова, наедине с собой, чувства, хотя бы отдаленно похожие на это? Не знаю. Но преодоления этих чувств в такой полноте, такого неподдельного отвращения к ним я не видел ни у кого.

* * *

У него в нашей литературе было меньше сторонников или, как сам Марк Александрович нередко выражался, “почитателей”, чем это принято думать. В особенности среди писателей сравнительно молодых, принадлежащих к тому поколению, которое с легкой руки В. Варшавского повелось у нас теперь называть “незамеченным”. К этим “незамеченным” я был близок и знаю, отчего он остался им чужд. Но кое в чем соглашаясь с критиками Алданова, признавая отдельные их упреки справедливыми, я все же любил и ценил в нем многое, что их смущало: в частности, его скептицизм в отношении поэзии и даже самую “антипоэтичность” его писаний, отсутствие лжи.

К сожалению, мне пришлось бы говорить о себе, чтобы это объяснить. Ограничусь лишь несколькими словами. Давно уже, с самой ранней юности, занимаясь стихами, – и, шире, поэзией – как своим привычным, а может быть и основным делом, я вынужден признаться, что осадок остался у меня в уме и душе довольно горький. Это – не пересмотр сделанного в жизни выбора, не отречение от поэзии, а наоборот – потребность остаться ей верным. Поэзия не может и не должна быть мечтой, капризом, сновидением, прихотью, экзотической фантазией, словесной игрой – иначе ей грош цена. Сколько жульничества вокруг нее, сколько самодовольства, самоупоения, кокетства, какая беззаботность в отношении единого, общего человеческого дела, той “работы Господней”, о “трудности” которой вздохнул перед смертью Владимир Соловьев! В нашем темном и бедном мире мало подлинных поводов к поэзии, мало топлива для ее пламени, и оттого многое, что к ней причисляется, похоже скорей на те ослепительно-вспыхивающие и потрескивающие звезды, без малейшего тепла, которые под рождественской елкой вертят в руках дети. Несколько секунд блеска – и конец, никакого следа… Нет, не стоит здесь обо всем этом говорить, добавлю только, что замечания мои вызваны не нашими здешними, эмигрантскими стихами, а поэзией “вообще”, включая и многих иностранцев, порой с громкими именами. Платон рекомендовал правителям идеальной республики отводить поэтов на границу государства с почтительной просьбой больше не возвращаться. При теперешних государственных нравах отсюда недалеко было бы и до концентрационных лагерей! Лучше поступить иначе: не обращать внимания. Пишите, если хочется, пожалуйста, никто вам не мешает, но не считайте себя существами высшего порядка и не принимайте “легкость в мыслях необыкновенную” за отличительный признак вдохновения.

Меня подкупала в Алданове его трезвость – и грусть, как вывод из трезвости или как результат ее. Трезвый взгляд на мир, пренебрежение к декорациям, к мишуре. Есть у него страница о старике-писателе, французе Вермандуа, на ночь читающем Гёте: страница, которую ради простоты и человечности сказанного, ради чувства круговой поруки, ее внушившего, следовало бы помнить поэтам, склонным вслед за Бальмонтом воскликнуть: “Я зову мечтателей, вас я не зову”, – хотя бы по заблуждению своему они теперь Бальмонта союзником и не считали. У Алданова замечательно то, что Вермандуа ничуть не прикрашен: нет, он – сибарит, он – слабоволен и готов на любой компромисс, он – светский, усталый человек, не очень счастливый, не очень несчастный, в сущности самый обыкновенный человек. Но мужество автора именно в том, что от имени обыкновенного человека он говорит о вещах тоже обыкновенных – и при этом неотвратимых. К ним бы должна сначала обратиться и поэзия – чтобы пройти через них, а не мимо них, чтобы их “преобразить”, как говорили символисты. Если блеска и взлетов после этого окажется в ней маловато, то жалеть не о чем: значит, и обмана меньше.

* * *

Алданов постоянно и настойчиво говорил, что ничего в стихах не понимает. Он не любил Блока, а когда после какого-нибудь особенно резкого о нем отзыва, будто спохватившись, добавлял, что, “конечно, талант был огромный” или что-нибудь в этом роде, то делал это несомненно из уважения к блоковской славе и престижу: Блок – знаменитый поэт, следовательно, и в высшей степени талантливый поэт. “А в стихах я ведь разбираюсь плохо”.

Однажды он мне сказал, однако, что больше всего в русской поэзии любит стихи Пушкина последних лет его жизни, – т. е. те именно удивительные, сухие, ясные, мало мелодические и будто окончательно зрелые, “взрослые” пушкинские стихи, в которых Белинский, – прости ему это, Господи, – усмотрел упадок таланта.

В другой раз он вспомнил, что, по мнению Ходасевича, лучшее русское стихотворение – песнь председателя в “Пире во время чумы”:

Все, все, что гибелью грозит…

Спорить было трудно: стихи действительно гениальные. Но я промолчал, и это, по-видимому, его заинтересовало: вы, кажется, не согласны? Нет, я был согласен, хоть и с оговоркой, что лучшего русского стихотворения или лучшего русского поэта вообще нет и быть не может – как не может быть лучшего растения в поле или лучшей звезды на небе. Есть “самое любимое стихотворение”, и в этой плоскости я с Ходасевичем, пожалуй, разошелся бы. У Пушкина я выбрал бы последний монолог Татьяны, “сегодня очередь моя”, и в особенности строфу: