Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

А мне, Онегин, пышность эта…

Это действительно чудо скромности, глубины, правдивости ума, сдержанности и вместе с тем длительности в отзвуках, и если есть русские стихи, над которыми можно без стыда почувствовать на глазах слезы художественного восторга, то, по-моему, именно эти. Песнь председателя все-таки чуть-чуть опера, чуть-чуть ходули, в какой-то мельчайшей доле – “литература”. Здесь внутренний тон ничуть не ниже, а какая непринужденность и простота! Если Пушкин был когда-либо действительно греком, то именно здесь, вложив в речь Татьяны нечто неизмеримо большее, чем точный смысл ее слов: это противостоит всему романтизму, выдерживает натиск всех позднейших, после греков поднявшихся, бурь, тоски, безбрежных порывов, это отвечает Паскалю, средневековым соборам, “Тристану”… Ну, насколько помню, Марку Александровичу, по складу наших с ним разговоров, я того, что сейчас крайне сбивчиво, в уступку давним своим декадентским склонностям, написал, – этого я ему не говорил. Я всегда отчетливо чувствовал, о чем, и в особенности как, с ним говорить можно и на какой черте следует остановиться. Одно дело было разговаривать в три часа ночи на Монпарнасе, например, с Поплавским, только в такого рода беседах чудесно и расцветавшим, или со Штейгером в бесконечных моих с ним вечерних блужданиях по Ницце, другое, совсем другое – днем, при ярком солнечном свете, за чашкой “трезвого” кофе с Алдановым. Но что-то о монологе Татьяны я сказал ему наверно.

А через день-два встретил его, и он сразу, с необычным для себя волнением, заговорил о последней главе “Онегина”, которую очевидно дома перечел. “Да, да, изумительно, совершенно изумительно! – повторил он и добавил: – Кажется, и Льву Николаевичу это очень нравилось”. Не знаю, на чем была основана его ссылка на Толстого – ни в одной известной мне книге такого указания нет, – но само по себе его обращение к Толстому за поддержкой своего восхищения было характерно: он произносил эти слова “Лев Николаевич” почти так, как люди верующие говорят “Господь Бог”.

* * *

Воспоминания мои о Марке Александровиче связаны главным образом с Ниццей, чудной и милой Ниццей, где он жил после войны постоянно и где я проводил летние месяцы. Ницца должна бы остаться в русской литературе как город почти что “свой” после того, что сказал о ней Тютчев, да позже и другие, вплоть до Ахматовой. Гоголь, впервые туда попав, лаконически отозвался: “Ницца – это рай” (в письме к Жуковскому). Правда, Салтыков-Щедрин сказал несколько иначе: “Ницца – это международный б……”, – но о ком и о чем Щедрин говорил без раздражения?

Алданов Ниццу любил чрезвычайно. Мы встречались раза два или три в неделю в маленьком кафе на площади Моцарта – “Мозар” по-французски, – с квадратным садиком напротив и высокими пальмами в парке соседнего дорогого отеля. Ничего особенно привлекательного, по крайней мере, по ниццким мерилам, на площади этой не было. Но Марк Александрович, прикрывая ладонью глаза от солнца, повторял: “Где же еще можно найти такой вид!” В эти годы ему уже тяжело становилось ходить, он редко добирался до моря, но и здесь было небо, “нетленно синее” по Тютчеву, была особенная, темная, будто лакированная южная зелень, и ему этого было достаточно.

Неизменно приходил третий собеседник, Леонид Леонидович Сабанеев, – и не только никогда не бывало скучно, но теперь, с прекращением этих встреч, они остались одним из тех редких воспоминаний, к которым не примешано ничего досадного или сколько-нибудь омрачающего. Было бы, конечно, преувеличением сказать, что разговор держался сплошь на высоком, отвлеченном уровне, – нет, были и пустяки, и сплетни, было все то, без чего при частом общении обойтись трудно, да и не к чему. Иногда Алданов все же с улыбкой говорил: “Позвольте, как же так, мы с вами еще не выяснили, кто больше, Толстой или Достоевский!” В самом деле, литературные наши разговоры почти всегда кончались Толстым и Достоевским – как, вероятно, будут на них и ими кончаться русские разговоры еще долго, лет сто, если не больше. Это завещанный нам, всей русской судьбой очерченный нам круг, из которого не выйдешь. Алданову, впрочем, малейшее сомнение насчет того, кто “больше”, представлялось нелепостью и даже кощунством, – хотя о Достоевском он говорил если и с холодком, то без бунинского, с каждым годом усиливавшегося пренебрежения. Кстати, когда-то в присутствии Бунина он сказал – по-моему, очень верно, – что великая русская литература началась лицейскими стихами Пушкина и кончилась на “Хаджи-Мурате”.

Бунин полушутливо, полуворчливо возразил:

– Ну, Марк Александрович, зачем же такие крайности? Были и после Толстого недурные писатели!

Но задет он не был, очевидно сразу согласившись, что теперь вопрос только в том, как бы не слишком стремительно с былых высот скатиться.

Повторяю, что я не пишу “похвального слова”, а вспоминаю, перебираю в памяти накопившиеся впечатления, пытаюсь свести их в одно, с уверенностью, что не вспомню ничего, о чем хотелось бы промолчать. Были в облике Алданова и черты, над которыми люди недостаточно к нему доброжелательные подтрунивали: подчеркнутая корректность, внимание к установившимся приличьям и традициям, способность вежливо и терпеливо слушать даже явные глупости, полное отсутствие всякой “богемности” в манере держаться и жить. В России, в дореволюционные времена, таких людей называли “европейцами” – хотя теперь, ближе к европейцам присмотревшись, мы убедились, что далеко не все они таковы. Но в прежнем русском значении слова Алданов был именно “европейцем” и как будто даже был озабочен тем, чтобы своей репутации ничем не повредить. Над этим посмеивались, более или менее добродушно. Но нет на свете человека, у которого при желании нельзя было бы найти ничего могущего вызвать улыбку, и алдановские свойства, в сущности, недостатком не были. Они совпадали с его общим отношением к жизни, и им не трудно было бы найти оправдание. А когда кто-нибудь упоминал о “человеке в футляре”, хотелось ответить, что у нас, в нашей матушке-России, хваленая наша национальная “бесфутлярность” доходит порой до таких пределов, что правильнее было бы охарактеризовать ее совсем другим словом. К сожалению и к стыду нашему, это теперь обнаружилось и в высокой международной политике.

У Алданова не было в этом смысле ничего такого, чем лубочно-русский стиль испокон веков отличается. Как-то, лет десять тому назад, в Париже я был в русском театре. В том же ряду, что и я, несколько в стороне, сидел пожилой драматург, автор нескольких пьес, в том числе одной, давшей ему всероссийскую известность, – хотя это и плохая пьеса. Увидев знакомую молодую даму тремя рядами позади, он зычно, во всеуслышание к ней обратился:

– Мамочка!