Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

По одной фразе судить человека нельзя. Вполне возможно, что это был прекрасный человек, – как знать? Но надо было родиться в России, надо было усвоить способность улавливать все то несносно-развязное, демонстративно-“широкое”, вызывающе-напористое, неискоренимо-“расейское”: “знай наших”, “рубаха-парень”, “душа нараспашку”, – да, все то, что за одной такой фразой может таиться, чтобы от мамочки и блинков тебя передернуло. Это мелочь, а ведь вот, удержалась в памяти, и едва ли случайно. Спасибо Алданову, что память о нем не только от таких мелочей чиста, но и остается как будто плотиной, защитой от них.

* * *

В последние годы он часто говорил о смерти, почти всегда иронически. “Вот увидите, скоро вам придется писать: – Телеграф принес печальное известие…”

Смерти он, кажется, не боялся и был убежден – впрочем, это тоже мне только “кажется”, – что после нее нет ничего, базаровский лопух на могиле. Он верил – насколько удавалось мне догадываться – только в случай: все, решительно все происходит в мире случайно, ничего нельзя предвидеть, ничего нельзя ждать, и самая жизнь, возникшая на какой-то ничтожной пылинке в необозримой и непостижимой вселенной, есть тоже приблизительно такая же случайность, как выигрыш в лотерее с миллиардами и квадриллионами билетов.

Но он боялся “кондрашки” – его выражение, а не мое, и характерно, что, вообще-то таких слов избегая, он тут им пользовался, несомненно, с тем, чтобы не слишком тяготить собеседника, серьезностью и печалью тона не выдавать неловкости, – боялся “кондрашки”, т. е. удара, после которого человек иногда превращается в живой труп. Судьба оказалась к нему милостива, и умер он скоропостижно.

Почти всегда после смерти близкого человека возникает чувство, что многого не успел ему сказать, – из того, что сказать хотелось бы, – или даже не “не успел”, а не решился, не подумал, отложил на “когда-нибудь”. Но, пожалуй, мне и трудно было бы сказать Марку Александровичу то, о чем я сейчас пишу.

Надо, значит, сказать другим. У Шамфора, одного из тех глубокомысленных французских острословов, к которым он чувствовал пристрастие, есть изречение, в оригинальном тексте необыкновенно отточенное по форме: “Кто долго жил, долго всматривался в людей, у того сердце должно или разбиться, или окаменеть”.

У всех нас сердца в результате долгого жизненного опыта окаменевают, а разбиваются – у избранных. Но я рад, что знал человека, в общении с которым можно было обойтись без этого рокового “или-или”. Даже и в воспоминании.

В царстве случая, без посторонних судов, без воздаяний, без наград как будто “все позволено”: прямой логический вывод. Но если “там” ничего нет, то “здесь” наверно, несомненно есть жизнь, а в ней и без нашего добровольного сотрудничества – достаточно бедствий, боли, невзгод. Не будем же ее еще ухудшать – как бы говорил Алданов. И прожил в согласии с тем, что о жизни думал.

Памяти Газданова

Покойный Гайто Газданов – или Георгий Иванович Газданов, как он чаще называл себя в последнее время, – принадлежал к небольшому числу подлинно даровитых русских писателей, сложившихся и выросших в эмиграции. Болен он был давно, тяжело и, в сущности, безнадежно. Но этим летом в его состоянии произошло неожиданное, стремительное улучшение, и, хотя опытные врачи иллюзий себе не делали, друзья покойного склонны были толковать о чуде. Не то чтобы в чудо они верили действительно, нет, но казалось, в организме Газданова столько жизненной энергии, в его сознании столько желания жить и работать, что справиться он может с любым недугом. Болезнь, однако, мало-помалу подтачивала его силы, и близкий конец был неизбежен.

Газданов начал писать в двадцатых годах и сразу выдвинулся. Известность принесла ему повесть “Вечер у Клэр”. Клэр – французская форма имени Клара, и пристрастие русского писателя к иностранщине многих удивило. Но пристрастие это сохранилось у Газданова навсегда и ничуть не было капризом или причудой. По-видимому, оно соответствовало его убеждению, что люди везде одинаковы, а изменяется быт и только быт. Воспроизвести же быт ему казалось легче и даже естественнее тот, который он видел вокруг себя, а, живя во Франции, значит, быт французский. Не случайно и в последнем, большом романе Газданова, печатающемся в “Новом журнале”, стоит на первом месте имя иностранное: “Эвелина и ее друзья”.

“Вечер у Клэр” был одобрен строгим судьей, Буниным, особенно оценившим стилистическое мастерство автора, легкую текучесть его слога, умение найти неожиданный, хотя и незаменимо-меткий эпитет. Книгу свою Газданов послал и Максиму Горькому, чего писатели-эмигранты почти никогда не делали. С Горьким была еще до революции хорошо знакома его мать, если не ошибаюсь, и посоветовавшая ему сделать этот жест. Горький Газданову быстро ответил, признал без колебаний его талант, сделав только какие-то оговорки насчет досадного, по его мнению, отрыва молодых писателей от родины. Вероятно, письмо это в бумагах Газданова сохранилось, во всяком случае, рассказывал он мне о нем не раз.

Надеюсь, читатели не ждут от меня сколько-нибудь обстоятельной критической статьи о писателе, только что скончавшемся. Сегодня мне представляется уместнее сказать несколько слов не о литературе, а о человеке. Сблизился и подружился я с Газдановым сравнительно недавно, а в последние годы телефонировал он мне чуть ли не ежедневно, беседовали мы подолгу, по крайней мере до тех пор, пока он жил, как и я, в Париже. Именно в эти годы я оценил его быстрый, своеобразный ум, его острое чутье и даже его природную доброжелательность, ускользавшую от моего понимания, – или от моего внимания, – прежде. В довоенный период эмиграции что-то меня от Георгия Ивановича отдаляло, сближению мешало. Держался он вызывающе, в особенности на публичных собраниях, в то время в Париже очень многочисленных. Никаких авторитетов не признавал. Ни с чьими суждениями, кроме своих собственных, не считался. Вспоминаю некоторые его выступления, в частности из числа тех, которые не всегда кончались к его пользе или успеху.

“Зеленая лампа”. Дмитрий Мережковский, Георгий Иванов, Николай Оцуп, Зинаида Гиппиус, Георгий Адамович. 1928 г.

На одном из собраний общества “Зеленая лампа”, например, – речь шла, как водится, о Боге и о дьяволе, о судьбе человека и западной цивилизации, о большевизме, о близком конце мира и о прочем, прочем, – с особым блеском ораторствовал Мережковский, еще почти не утративший тогда своей славы и престижа. В прениях выступил Газданов, возражавший Мережковскому крайне запальчиво и даже пренебрежительно. Мережковский встал, помолчал и, наконец, тихо, скорбно, с той