Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Правда, Стравинский настойчиво утверждал, что в музыке, кроме звуков, нет ничего и никаких чувств и мыслей навеять она не может. Но, наперекор ему, едва ли найдется в мире человек, который в силах был бы это признать.

Так воспоминания о встречах и разговорах со Стравинским вызывают размышления, уводящие далеко в сторону. Но я благодарен Игорю Федоровичу за то, что редкие беседы с ним навсегда мне запомнились, притом с позднейшими откликами. Не говоря уже о том, что многое навсегда запомнилось в его музыке. Такие встречи в жизни – наперечет.

Аким Волынский

Скончался Аким Волынский.

В литературе он оставил большое и разноценное наследство. Нельзя, да и не надо сразу же подводить итоги этому наследству. Оно сложно, почти хаотично. В нем много золота, но еще не промытого. Промоет время. В размышлениях о Достоевском и Леонардо, о Евангелии и о классическом балете оно отделит подлинные прозрения от недолговечных выдумок.

Мне вспоминается Волынский-человек. В последние годы моей петербургской жизни мне приходилось его встречать очень часто. Эти встречи происходили в столовой Дома искусств в самое различное время, иногда даже ночью. Описывать Дом искусств, этот Ноев ковчег среди волн бушующего “Пролетпотопа”, общежитие, убежище, клуб, читальню, ресторан – не буду. Позволю себе отослать интересующихся этим заведением читателей к “Китайским теням” Георгия Иванова, летописи в целом правдивейшей по тону, по духу, по стилю, несмотря на склонность автора к “игре фантазии”, в отдельных мелочах по крайней мере.

Раза два-три в неделю я встречал Волынского в убогой кофейной на Морской против Елисеевского дома, куда Волынский приходил обедать.

В обществе Волынского я проводил несколько часов. Но сказать, что мы с ним беседовали, не могу. Волынский вообще едва ли умел “беседовать”. Он умел только говорить, захлебываясь собственной речью, не давая никому вставить слово, не слушая возражений, не допуская их. Ему нужна была точка опоры, отправной пункт – какой-нибудь случайно заданный ему вопрос. Он срывался и улетал.

Не знаю, был ли он таков в молодости. Был ли в нем этот исключительный интерес к самому себе, не вполне самомнение, не совсем самоуверенность, а нечто более своеобразное, какое-то заполнение мира своею личностью. Едва ли. Казалось, что им овладело в последние годы нетерпение, боязнь не успеть всего доказать, не успеть подчинить людей своему влиянию. Он забывал, что перед ним находится один только человек. Он произносил бесконечные монологи, громил, спорил, проповедовал, восхищался – обращался не к ошеломленному собеседнику, даже не к “русской интеллигенции”, даже не к современному человечеству, а к будущему и ко вселенной. В Волынском жил Дон Кихот, и, как в Дон Кихоте, в нем было что-то величественно-смешное.

Слушать его, во всяком случае, было всегда интересно.

Зинаида Гиппиус и Аким Волынский. “В Волынском жил Дон Кихот, и, как в Дон Кихоте, в нем было что-то величественно-смешное”.

По страстности и стремительности это была речь единственная и забывалось, что Волынский коверкает и насилует русский язык, допускает неточности в цитатах и текстах, извращает факты, сам себя опровергает. Был поток мыслей и слов. В конце концов слушатель всегда был увлечен.

Сидит сухенький, зябкий, лысый старичок, кутается в плед, перебирает захолодевшие руки и все быстрее, все горячее и запальчивее, обрывая фразы, не договаривая слов, говорит. Иногда от волнения он вскакивает и мелкими шагами ходит из угла в угол. Внутренний огонь сжигает его, рвется наружу… Волынский был старинного склада импровизатором. При вдохновении, при удаче он поднимался высоко. Но логикой и логической убедительностью он не владел. Убеждал в нем не столько ум, сколько темперамент.

О чем он говорил? Почти всегда об одном и том же: о связи и преемственности человеческих культур, о нашей зависимости от Античности, о тайных традициях, передаваемых устно, одним только посвященным. В последние годы Волынский был увлечен балетом. Не знаю, обогатят ли теорию танца его изыскания в этой области. Но несомненно, его заслуга в том, что он первый заговорил о балете как о великом и высоком искусстве. Его пафос сперва казался не соответствующим предмету. Над его первыми балетными статьями много смеялись в самых различных кругах. Декадентский бред. Позднее увидели, что в этом бреду было кое-что очень глубокое. Волынский утверждал, что классический балет есть во всей чистоте сохранившееся, ничем не искаженное наследство, переданное нам Грецией. Оттого иногда на пустой вопрос, вроде: “Аким Львович, нравится Вам Карсавина?” – он отвечал полуторачасовой речью, показывал пальцами различные балетные движения, цитируя Фукидида и Платона, с кем-то споря, кого-то осмеивая, возмущаясь и восхищаясь почти одновременно. Он ненавидел официальную Элладу. Он с яростью произносил имя Зелинского: “Это годно только для гимназистов”. Слушая Волынского, я часто вспоминал университетские уроки Зелинского – доводы Акима Львовича моего “пиетета” к знаменитому ученому не поколебали. Думается мне, что Волынскому недоставало истинного знания, подлинной осведомленности и что в его эффектных, надменно-фантастических построениях Зелинский не оставил бы камня на камне. Но органичность этих построений, их соответствие личности автора и совпадение с нею, их демонизм, слегка провинциальный по внешности, но бьющий из глубин очень живого духа, – все это было великолепно.

Волынский не одного только Зелинского ниспровергал. Я помню, как однажды он с непередаваемо красноречивым жестом отвращения, презрения, как отмахиваются от собаки, сказал: “Этот щенок Ницше”. Правда, заметив удивление на лице слушателя, он быстро спохватился и стал оправдываться. Он не мог простить Ницше только его измены Шопенгауэру, и только по сравнению с Шопенгауэром он назвал его щенком.

Дерзость и страстный вызов миру были стихией Волынского. Как уживались в нем его разрушительные стремления с влечением к традициям – это загадка. Но не сомневаюсь, что действительно “уживались”, что у него было “миросозерцание”, что в его представлении о мире было единство. Оценку же производить не время. Надо подождать: “случай” слишком спорный и редкий.

Памяти Павловой. (1931–1951)

Иногда случается спрашивать себя: что видел я лучшего в жизни? Какие прочел пять-шесть стихотворений или даже строчек в стихотворениях, которые навсегда “пронзили”, запомнились как что-то несравненно-волшебное? Какую слышал музыку? Или каким был поражен пейзажем – а вернее, не пейзажем в точном значении слова, но небом, скорее всего закатом, т. е. едва ли не самым прекрасным, что есть в природе? Обольщаемся ли мы в этом или нет, но не мне