Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Небо все в клочьях, в бледных, холодно-голубых просветах… Как хороша жизнь. Какое чудо – жизнь. Думаешь, вглядываешься, читаешь и медленно, день за днем, год за годом, копишь доводы против, а вот достаточно иногда утром, с ясной головой, вдохнуть что-то мокрое и соленое, как все рассеивается без следа. Как хороша жизнь. Нет доводов против: все чушь. Не может быть доводов против.

Все хорошо, и все будет хорошо.

А между тем за две тысячи лет сколько невиданного вдохновения ушло на эти доводы, на их подготовку издалека, на их украшение и укрепление, на придачу им неотразимой прелести. Глубоко таинственная затея: зачем? откуда против? Почти удавшаяся затея… Но в душе, способной устоять перед соблазном, жизнь рано или поздно находит решающую поддержку. Не может быть доводов против. Все доводы – за, во что бы мы сообща, коллективными усильями, жизнь ни превратили.

* * *

Попытка самооправдания? Попытка обеспечить себе некий душевный уют, не впадая в эгоизм, слишком уж неприглядный?

Бытие оправдано, каким бы оно ни стало. А если оправдано бытие, то нельзя же, значит, только вдыхать морской воздух, делая при этом из приятных физических ощущений успокоительные метафизические выводы, надо “тянуть лямку”, со всеми положенными по лямке делами, делишками, развлечениями и скукой, надо покорно принять положенную тебе долю жизненного ничтожества. Не выделяться. Не выскакивать, к досаде и смущению соседей. Не ломаться под какое-то неизбежно нелепое по нынешним временам, вопиюще-пустынное “не могу молчать”. Не донкихотствовать попусту.

– Иван Иванович, не зайдете ли ко мне вечерком? Поболтаем, закусим.

– С превеликим удовольствием.

И так далее, по испытанному, всегда одинаковому психическому образцу, хотя и по бесконечно разнообразным бытовым рецептам. “Тише воды, ниже травы”, так сказать. “Будьте довольны жизнью своей”. А сомнения свои, ну, какую-нибудь бессонницу там, ночные недоумения, упрёки самому себе – как же без этого, да и стоит ли об этом толковать?

Самое необходимое – заключить молчаливую круговую поруку насчет чувства меры. Великая и незаменимая вещь – чувство меры. Вспоминать, но не слишком часто, и преимущественно на публичных собраниях, с соответствующими случаю речами. Можно с панихидой: хорошая панихида никогда ничего не испортит. Говорить, но больше отрывочными фразами, будто переполненное горечью сердце и не допускает плавных. Особенно следует порекомендовать фразы вроде “это все так ужасно, что остается только умолкнуть”. Приличья будут соблюдены, и можно будет с сознанием исполненного долга перейти к очередным занятиям.

* * *

Отчего тон сбивается на усмешку, на какое-то сентиментальное зубоскальство? Не в тщетных ли поисках иного “тона”, единственно верного, единственно нужного?

Ум, как усердный адвокат, искренно озабоченный благоприятным оборотом порученного ему дела, подсказывает, что верного тона и нельзя найти. Нет нужных слов, значит и приходится изворачиваться. Но верно ли, что слов нет? Едва ли. Нет огня, который помог бы нужные слова увидеть и найти. Как в темной пещере: нет искры. Слова, кажется, никогда не отказывались служить людям, никогда им не изменяли, и нет области, где с большей очевидностью сбывался бы завет “ищите и обрящете”. Надо искать.

Критерий: надо бы написать о них так, что если бы они написанное прочли, то не были бы оскорблены. Оскорблены не в оценке трудов, успехов и способностей, конечно, – что им теперь оценка, что им критика, да и время ли заниматься никого не обманывающим, ложно-дружеским фимиамом? Нет, оскорблены нашим отступничеством, нашей готовностью жить без них совершенно так же, как жили мы при них, не замечая образовавшейся, всем отныне угрожающей пустоты; нашим стремлением перейти к следующей, более благополучной главе жизни, – знаете, как пишут в газетах, “началась новая страница” – нашим бегством, нашим непрерывным, ежедневным самоуговариванием, что мы ни в чем, решительно ни в чем не виноваты; нашей готовностью на их счет покрасоваться, нашим слабым, тихим предательством, нашей слабой, вялой изменой, худшей, чем та, о которой сказано у Данте, как тепловатая мерзость хуже жгучей отравы. О, то, что жизнь хороша, наперекор всему – тут не было бы противоречьем! Наоборот, камни вопиют о согласии. Мертвые кричат о согласии. Все непреодолимо сливается в один великий, трагически-мажорный аккорд, на вечную славу, на вечное изумление. Что бы ни было, наперекор, вопреки, “quand même”[63]. Нет доводов против жизни. Но есть доводы против существования, к которому жизнь сведена.

И признание одного обязывает к стремлению изменить другое, – по отпущенным каждому силам, да, без донкихотства, каждый день, каждый час, не теряя минуты, около себя, в непосредственной от себя близости, с твердым сознанием, что все сделанное, все сказанное где-нибудь будет взвешено, что нет в мире ничего исчезающего бесследно, что все идет на увеличение зла или на усиление добра.

* * *

Юрий Фельзен.

Я познакомился с ним у Мережковских, на одном из их шумных воскресений, лет двадцать тому назад. Кто говорил о символах Троичности в древнемексиканской культуре, кто о возмутительном выступлении г. Икс или г. Игрек на последнем собрании “Зеленой лампы”. Зинаида Николаевна, лунатически улыбаясь, поблескивая лорнетом, выискивала самого молчаливого гостя:

– Ну а вы что думаете? Подожди, Дмитрий, не кричи, вот он… всегда забываю ваше имя… он скажет!

На этот раз жертвой оказался молодой человек, с чем-то безразлично-европейским и опрятным в облике, малозаметный. Ответил он сразу, очень вежливо, очень запальчиво. Кто-то угодливо фыркнул. Зинаида Николаевна, слегка озадаченная, тоже немедленно расхохоталась, как это бывало с ней постоянно.

– Ах, вот вы что… да при чем же тут Лермонтов! Дмитрий, ты слышишь, что он говорит? Ха-ха-ха…

Фельзен настойчиво, чуть-чуть покраснев, добавил еще несколько слов. Но никто его уже не слушал. Лорнет был обращен в сторону. Зинаида Николаевна говорила с другими и о другом.

Мы подружились, кажется, в тот же день, вместе выйдя и отправившись обедать в соседний ресторанчик. Не то чтобы его замечания у Мережковских меня поразили. Нет, нисколько. Но мне понравилась его трезвость среди других молодых людей, еженедельно по воскресеньям, от четырех до семи, механически становившихся безумцами, его сдержанность, даже его молчание, непохожее на сдачу. Зинаида Николаевна, человек на редкость проницательный в оценке людей, безошибочно схватывавший в них что-то на лету, сквозь хохот свой и демонстративную рассеянность как никто другой чувствовавший плоскость или убожество душ, как никто другой отзывавшийся на “музыку” их, на их беспокойство, как никто другой улавливавший притворство, Зинаида Николаевна, “единственная”, по правильному определению Блока, человек, написавший много такого, что можно было и не писать, сказавший много такого, что лучше было бы не говорить, но внутренне, за словами, человек какой-то ювелирной,