Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Зинаида Николаевна встретила его на пороге и будто не сразу узнала. Потом, не отнимая лорнета, процедила:

– Ах, это вы… ну, что, облопались славой?

Бунин рассказывал об этом несколько раз и всегда с раздражением.

* * *

На одном из парижских собраний, где чествовали Бунина, – не помню, по какому случаю, – приветственную речь произнес Борис Константинович Зайцев и между прочим сказал:

– С тобой, Иван, мы впервые встретились еще задолго до революции, в Москве. Ты тогда писал еще не так, как пишешь теперь…

Бунин вполголоса:

– Ну, что ж с ребенка спрашивать!

Ребенку было тогда лет под сорок.

* * *

Некий молодой писатель, из “принципиально-передовых и левых”, выпустил книгу рассказов, послал ее Бунину – и при встрече справился, прочел ли ее Иван Алексеевич и каково его о ней мнение.

– Да, да, прочел, как же!.. Кое-что совсем недурно. Только вот что мне не нравится: почему вы пишете слово “Бог” с маленькой буквы?

Ответ последовал гордый:

– Я пишу “Бог” с маленькой буквы потому, что “человек” пишется с маленькой буквы!

Бунин с притворной задумчивостью:

– Что же, это, пожалуй, верно… Вот ведь и “свинья” пишется с маленькой буквы!

* * *

Зинаида Гиппиус вспоминает четверостишие Буренина, посвященное Минскому. Тот где-то срифмовал “мрамор” и “замер”, да будто бы и произносил звук “и” как “ы”.

Буренин назвал свое произведение “Памятник”:

Я к храму подошел и замер:

Там Минскому поставлен мрамер.

Но двери храма были заперты.

Зачем же мрамер не на паперты?

* * *

Буренина я видел только один раз. Было это в Петербурге, в начале двадцатых годов. Аким Львович Волынский числился тогда председателем Союза писателей, а принимал посетителей в Доме Искусств, где жил.

Однажды явился к нему старик, оборванный, трясущийся, в башмаках, обвязанных веревками, очевидно, просить о пайке – Буренин. Теперь, вероятно, мало кто помнит, что в течение долгих лет Волынский был постоянной мишенью буренинских насмешек и что по части выдумывания особенно язвительных, издевательских эпитетов и сравнений у Буренина в русской литературе едва ли нашлись бы соперники (Зин. Гиппиус – “Антона Крайнего” – он упорно называл Антониной Посредственной).

Волынский открыл двери – и, взглянув на посетителя, молча, наклонив голову, пропустил его перед собой. Говорили они долго. Отнесся Волынский к своему экс-врагу исключительно сердечно и сделал все, что было в его силах. Буренин вышел от него в слезах и, бормоча что-то невнятное, долго, долго сжимал его руку в обеих своих.

* * *

“Зеленая лампа”.

На эстраде Талин-Иванович, публицист, красноречиво, страстно – хотя и грубовато – упрекает эмигрантскую литературу в косности, в отсталости и прочих грехах.

– Чем заняты два наших крупнейших писателя? Один воспевает исчезнувшие дворянские гнезда, описывает природу, рассказывает о своих любовных приключениях, а другой ушел с головой в историю, в далекое прошлое, оторвался от действительности…

Мережковский, сидя в рядах, пожимает плечами, кряхтит, вздыхает, наконец просит слова.

– Да, так, оказывается, два наших крупнейших писателя занимаются пустяками? Бунин воспевает дворянские гнезда, а я ушел в историю, оторвался от действительности! А известно господину Талину…

Талин с места кричит:

– Почему это вы решили, что я о вас говорил? Я имел в виду Алданова.

Мережковский растерялся. На него жалко было смотреть. Но он стоял на эстраде и должен был, значит, смущение свое скрыть. Несколько минут он что-то мямлил, почти совсем бессвязно, пока овладел собой.

* * *

Гумилев был полнейшим профаном в музыке: не любил, не понимал и не знал ее. Но настойчиво утверждал, что о музыке можно говорить все что угодно: не понимает ее будто бы никто.

В редакции “Всемирной литературы” он как-то увидел ученейшего, авторитетнейшего “музыковеда” Б. – и сказал приятелям:

– Сейчас я с ним заведу разговор о музыке, а вы слушайте! Только вот о чем? О Бетховене? Что Бетховен написал? Ах да, “Девятая симфония”, знаю, – и подошел к Б. – Как я рад вас видеть, дорогой… (имя-отчество). Именно вас! Знаете, я вчера ночью почему-то все думал о Бетховене. По-моему, у него в “Девятой симфонии” мистический покров превращается в нечто контрапунктически-трансцендентное лишь к финалу… Вы не согласны? В начале тематическая насыщенность несколько имманентна… как, например, в ноктюрнах Шопена…

На лице Б. выразилось легкое изумление, брови поднялись. Гумилев спохватился:

– Нет, конечно, не того Шопена… нет, Шопена проблематического… впрочем, я у него признаю лишь третий период его творчества! Но у Бетховена слияние элементов скорей физических с элементами панпсихическими в “Девятой симфонии” находит свое окончательное выражение в катарсисе, как у Эсхила… или нет, не у Эсхила, а скорей у Еврипида…

Длилась эта вдохновенная импровизация минут десять. Под конец Б. взволнованно сказал:

– Николай Степанович, вы должны непременно написать это! Непременно! Все это так оригинально, так ново, и, позволю себе сказать… нет, не скромничайте, не возражайте!.. все это так глубоко! Вы меня чрезвычайно заинтересовали, Николай Степанович.

Гумилев торжествовал.

– А что? Кто был прав? И ведь какую я околесицу нес!

* * *

Милюков у евразийцев.

Идти на собрание ему не хотелось, но уговорам он поддался. Выступления его все ждали с нетерпением. Милюков поднялся на эстраду с записной книжкой в руках, то и дело в нее заглядывая.

– Князь… да (книжечка)…князь Ширинский-Шахматов… высказал некоторые мысли, по-видимому, представляющиеся ему оригинальными. Позволю себе посоветовать ему заглянуть в том пятый… (здесь название какого-то исторического труда, не помню, какого именно). Он мог бы найти там свои суждения, изложенные… я бы сказал, несколько более систематически. А впрочем, не отрицаю… в ваших взглядах есть кое-что любопытное. И слово любопытное… (книжечка)…Евразия. Ев-ра-зия! Любопытно. Впрочем, можно было бы сказать и иначе – Азиопа. Тоже недурно!

* * *

Кто-то из сотрудников “Последних новостей” – если не ошибаюсь, покойная Ю. Л. Сазонова – в статье своей назвал имена Пушкина и Ломоносова рядом, как одинаково значительные в истории России.

Милюков, просматривая рукопись, эти строчки вычеркнул. В редакции возник спор: чьи заслуги Милюков ценит больше, кого ставит выше? Мнения разделились.

Оказалось, Милюков вступился за Пушкина.

* * *

История, которую мог бы рассказать Чехов, или даже Чехонте. Нечто вроде “Смерти чиновника” – о плевке на лысину его превосходительства.

Жил в Париже старичок, когда-то лицо виднейшее, чуть ли не товарищ министра, и ежедневно ходил обедать в скромный русский ресторан под названием “Ласточка”.

Прислуживали