Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

в ресторане дамы обычного эмигрантского типа: каждая бывала при дворе, у всех были несметные миллионы, особняки, кареты, имения, а если случалось, одна из них была артисткой, то конечно знаменитостью и солисткой Его Величества. Других дам, как всем известно, в эмиграции до крайности мало.

К старичку, по его бедности, отношение было пренебрежительное.

– Будьте любезны, сударыня… биточки в сметане!

– Сегодня биточков нет. Я вам принесла зразы.

– Но я не люблю зраз.

– Что за капризы! Кушайте, что дают.

В другой раз:

– Борщ что-то как будто не очень горячий.

– А вы, может быть, хотели бы, чтобы он для вас кипел целый день?

Длилось это несколько лет. Старичок все молчал. Наконец он совсем одряхлел, слег и попал в больницу. Пришло ему время умирать. За несколько минут до смерти он приподнялся на постели и еле слышно сказал:

– Много я обид в “Ласточке” видел!

Вздохнул и умер.

* * *

Алданов на каком-то банкете или обеде в Ницце встретился с Метерлинком. И, сидя за столом с ним рядом, сказал ему:

– Я никогда в жизни не видел Толстого и до последнего своего дня буду жалеть об этом. Но теперь у меня есть утешение… вы, конечно, понимаете какое!

Метерлинк, по его словам, был чрезвычайно доволен, а разговорившись о Толстом, сказал, что, по его мнению, “Власть тьмы” – самая замечательная драма из всех, написанных после Шекспира.

* * *

Тэффи, чуть-чуть смеясь глазами, но с самым деловитым и серьезным видом рассказывает:

– Сижу я вчера вечером в кафе против монпарнасского вокзала. Вдруг вижу, из бокового зала выходят много пожилых евреев, говорят по-русски. Я заинтересовалась, остановила одного и спрашиваю, что это было такое… А это, оказывается, было собрание молодых русских поэтов.

* * *

Мережковский и Лев Шестов не любили друг друга, а полемизировать начали еще в России – из-за Толстого и его отношения к Наполеону. Книга Мережковского “Толстой и Достоевский” – о “тайновидце плоти” и “тайновидце духа” – прогремела в свое время на всю Россию.

Шестов, уже в эмиграции, рассказывал:

– Был я в Ясной Поляне и спрашивал Льва Николаевича: что вы думаете о книге Мережковского?

– О какой книге Мережковского?

– О вас и о Достоевском.

– Не знаю, не читал… разве есть такая книга?

– Как, вы не прочли книги Мережковского?

– Не знаю, право, может быть, и читал… разное пишут, всего не запомнишь.

– Толстой не притворялся, – убедительно добавлял Шестов. Вернувшись в Петербург, он доставил себе удовольствие: при первой же встрече рассказал Мережковскому о глубоком впечатлении, произведенном его книгой на Толстого.

* * *

Марина Цветаева на собрании “Кочевья”, литературного кружка под председательством Марка Слонима.

У нее еще длится ее увлечение кн. Волконским, и в перерыве она во всеуслышание советует одному из молодых прозаиков читать его как можно усерднее.

– Читайте Пушкина и читайте Волконского! Лучшего языка я не знаю.

Вероятно, я улыбнулся, потому что, взглянув на меня, она не без запальчивости сказала:

– Вот Адамович, кажется, не согласен!

– Нет, отчего же… Просто мне вспомнилось то, что о языке Волконского сказано в дневнике Блока.

– А что? Не помню.

– У Блока сказано: “Князь Волконский всех учит русскому языку, а сам изъясняется со средне-княжеской грамотностью”.

Цветаева вспыхнула и “отрезала”, – совсем как незабываемая курсистка в шигалевской главе “Бесов”:

– Не согласна. Это, значит, мое третье расхождение с Блоком.

Какие были первые два, я не знаю.

* * *

В Петербурге, где-то на Моховой, на сводчатом чердаке, убранном с подчеркнуто футуристической художественностью, – многолюдное, шумное сборище. Пластинки Изы Кремер и Вертинского, прерываемые бранью поэтов, оскорбленных в своей эстетической чуткости, попытки читать стихи, прерываемые танцами, много вина и водки.

Охмелевший Есенин сидит на полу не то с гармошкой, не то с балалайкой и усердно “задирает” всех присутствующих – в особенности Маяковского, демонстративно не обращающего на него внимания. Тут же сочиняет и выкрикивает частушки.

Эй, сыпь, эй, жарь!

Маяковский – бездарь.

Рожа краской питана,

Обокрал Уитмэна.

Помню и другую его частушку:

Как на горке, у кринички

Зайчик просит у лисички…

К сожалению, воспроизвести две последние строчки в печати не совсем удобно.

* * *

Литературный вечер эфемерного общества “Арзамас” в Тенишевском зале. 1919 год.

Жена Блока, Любовь Дмитриевна Басаргина, должна читать “Двенадцать”. Кроме поэтов более или менее “своих”, решили пригласить Федора Сологуба.

Принял он Георгия Иванова и меня очень вежливо и очень холодно. Не давая еще согласия, справился о программе вечера.

– Раз будет чтение “Двенадцати”, я участвовать не могу.

– Федор Кузьмич, что вы! Вы читали “Двенадцать”?

(В то время нам казалось, что блоковская поэма – это вершины поэзии, и, кстати, тогда же Иванов-Разумник написал, что тот, кто не понимает, что “Двенадцать” – такое же великое произведение, как “Медный всадник”, вообще ничего не понимает в поэзии.)

– Нет, не читал. И читать такую мерзость не намерен.

– Как? Правда не читали?

– Не читал. И вообще новейших мерзостей не читаю.

Настаивать было бессмысленно и бесцельно.

* * *

Тот же 1919 год, или может быть 1918. Литературный вечер в “Привале комедиантов”.

В первом ряду – Луначарский, рядом с хозяйкой, Верой Александровной Лишневской. На эстраде – Владимир Пяст, когда-то друг Блока, бледный, больной, с перекошенным лицом. В упор глядя на наркома, читает стихи о другом сановнике – Крыленко. Последние строчки, почти задыхаясь:

Заплечный мастер, иначе – палач,

На чьих глазах растерзан был Духонин!

В зале молчание и смущение. Лишневская что-то шепчет нервно жестикулирующему Луначарскому, держит его за рукав, но тот встает.

– Нет, господа, это, право, никуда не годится! Зачем же так преувеличивать? И что за выражение! Палач! Разве это поэзия?

Он направляется к выходу, но Лишневская делает последнюю отчаянную попытку уговорить его, особенно напирая на то, что это, мол, “друг Блока”. Луначарский наконец сдается и поэтам, читающим вслед за Пястом, аплодирует весьма благосклонно.

Несколькими годами позже такой вечер кончился бы совсем иначе.

* * *

Кн. Владимир Андреевич Оболенский, сотрудник “Последних новостей”, старый земец, кадет, добрейший, скромный, обаятельный человек, – между прочим, хорошо знававший Иннокентия Анненского и с легким недоверием в глазах спрашивавший меня, действительно ли это большой поэт, – в юности был небогат, давал уроки, искал работы.

Салтыкову-Щедрину, в те годы уже старому и больному, нужен был секретарь, и общие знакомые рекомендовали ему Оболенского. Тот, разумеется, был в восторге: