Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

– Это совсем просто, – ответил Ренье. – Дамам и академикам я пишу “с уважением”. Знакомым – “с чувством дружбы”. А тем, с кем я никогда не встречался, – “с приветом”. Вот и все.

Не в пример Блоку и Ренье, молодые писатели и поэты сочиняют иногда вместо посвящения целые поэмы.

Фет – жертва несправедливости

Литературный вечер в одном из новоявленных парижских русских “клубов”. Две маленьких задымленных комнаты, столик с чаем, мандаринами и печеньем. Очень похоже на студенческую вечеринку на Васильевском острове.

К. Д. Бальмонт читает “Слово о Фете”. Это не доклад, а литературная импровизация, субъективная и восторженная. Бальмонт сплетает свои мысли о Фете с картинами природы, говорит о солнце и луне, о подземных кладах, о звездах, “вестником” которых был Фет, и о многом другом. “Слово” пышное и, как всегда у Бальмонта, своеобразное.

В заключение Бальмонт читает свои стихи о Фете.

Тогда поднимается председатель и взволнованным голосом, в котором дрожат нотки гражданского негодования, говорит:

– Позвольте поблагодарить вас, Константин Дмитриевич, за то, что вы заступились за Фета, на которого в последнее время нападают… хотят развенчать… и даже здесь, в Париже… еще недавно стремились… в видном литературном органе…

Бальмонт смущенно улыбается и разводит руками:

– Позвольте, это недоразумение. Я не заступался за Фета, как вы говорите. Фет в заступничестве не нуждается.

Диспут в Москве

В Москве недавно был литературный диспут. Бухарин, знаменитый автор “Азбуки коммунизма”, громил представителей формального метода.

Шкловский с Эйхенбаумом защищались.

Основные положения Бухарина ясны и отчетливы до крайности. Судите сами: “Если в формальном методе и есть кое-что ценное, поскольку формалисты правильно стремятся в искусстве выявить его специфические особенности, то ни в коем случае нельзя признать правильным то, что, выявивши эти особенности, между прочим весьма неправильно, и подменив сущность искусства – эмоциональный характер организующегося в форму материала – формой его, т. е. явлением, ни в коем случае не представляющим специфические особенности искусства, формалисты решительно отказываются выходить из ряда явлений (чистое искусство) и рассматривания их в связи с обстановкой”.

“Что за перо у человека!” – воскликнул бы гоголевский судья.

Эйхенбаум главным образом жаловался на Луначарского, обозвавшего его “социально-патологическим типом” и заявившего, что он, Эйхенбаум, “до конца ничего не понимает”.

Шкловский, после рассуждений литературных, заметил, что “слишком уж много развелось марксистов” и потому формалисты себя учениками Маркса не признают.

На что “сконфуженный” Маяковский заметил, что он хотя во всем согласен со Шкловским, однако его последнего замечания не принимает.

Посередине странствия земного

Названия книг имеют иногда свою судьбу и свою историю. Есть писатели, которые утверждают, что найти заглавие труднее, чем написать саму книгу.

Марсель Прево, по поводу своего последнего романа, рассказывает, что название его “Sa maitresse et moi”[68] пришло ему в голову задолго до фабулы, что он почувствовал необходимость написать роман под этим названием, еще не зная, в чем будет заключаться повествование. Когда же через несколько времени, забыв о мелькнувшем в его сознании заголовке, он стал обдумывать новое произведение, то понял, что его нельзя назвать иначе, как “Sa maitresse et moi”.

Н. Гумилев придавал заглавию книги исключительное значение. Историю последнего из найденных им названий стоит рассказать.

В августе 1921 года, только что издав новую книгу и не имея еще ни одного стихотворения для следующей, он сказал:

– Я назову свою будущую книгу “Посередине странствия земного”.

Это первая строка из его перевода Данте.

Кто-то заметил:

– Нельзя так назвать книгу. Разве вы знаете, сколько вы будете жить? Разве вы знаете, что вы еще на “середине” пути?

Гумилев сказал:

– Я знаю, что буду жить долго. По меньшей мере еще столько же. Я непременно назову так книгу.

Через две недели он был расстрелян.

Леонардо и Аким Львович

В последнем номере “Современных записок” М. Цетлин дает отзыв об антологии, составленной кн. Святополк-Мирским.

Выбор стихов ему не вполне нравится, и, указывая на пропуски и недочеты антологии, М. Цетлин пишет:

“Не существующий как поэт Тургенев представлен стихотворением «Утро туманное» только потому, что Блок выбрал первую его строфу эпиграфом к одному своему циклу и что никто не знает об авторстве Тургенева”.

О том, “существует” ли Тургенев как поэт – спорить трудно и не к чему. Это дело вкуса. Но рискованно утверждать, что если кто-нибудь и помнит стихотворение “Утро туманное”, то только благодаря Блоку.

Мне вспоминается по этому поводу давно происходившая сцена.

Был полулитературный обед у одной известной петербургской писательницы. Разговор велся об искусстве. Было много вина, к концу обеда все лица разгорелись.

Немолодой поэт, к редким словам которого все прислушивались, мечтательно и восторженно говорил о Леонардо.

– Он единственный… Он весь голубой, нежный! Он – предшественник!..

Вдруг его с конца стола запальчиво перебил “начинающий и подающий надежды” романист:

– Леонардо, Леонардо! Никто бы его теперь и не помнил, если бы Аким Львович не написал о нем книги!..

За точность этого диалога ручаюсь и интересующимся могу конфиденциально сообщить имена.

Словарь рифм

Недавно появился новый французский словарь рифм. Который по счету? – хочется спросить. У французов уже есть несколько подобных словарей, составленных почти безупречно. У нас нет ни одного – так как то, что существует, настолько беспомощно и ни к чему не пригодно, в счет не идет. Составить словарь рифм было давнишней мыслью Брюсова. Кажется, он начал его, но не успел закончить. Конечно, это не дело поэта: работа слишком кропотлива и не требует ничего, кроме усидчивости и понимания общих задач такого словаря. Но, по-видимому, Брюсов не надеялся, что кто-нибудь в России ее предпримет, и взялся за нее сам. Это очень характерно для его любви к поэтическому “ремеслу”. Почти все русские поэты, которым пришлось иметь дело с переводами “Всемирной литературы”, сразу ощутили тогда отсутствие словаря рифм. Переводили наспех, часто кое-как, высчитывая заранее гонорар. Хорошо было работать над какой-либо вольной поэмой. Но сонеты и баллады порой приводили в отчаяние. Три рифмы есть – четвертой нет. Иногда брались за “Полный словарь” Абрамова и там находили: крашеный, перекрашенный, недокрашенный, закрашенный, – или: полет, отлет, перелет, недолет и другие столь же оригинальные рифмы. Да и те было найти нелегко, по самому расположению словаря, чрезвычайно хитрому и замысловатому.

Переводы Брюсова

В бумагах Брюсова, кроме “Словаря”, остались также незаконченные переводы “Энеиды” и “Фауста”.

“Фауста” он переводил в последние годы, для той же “Всемирной литературы” и любил прочесть несколько строк немецкого текста, затем перевод Холодковского и свой. Он считал,