Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

Что инкриминируется обвиняемым, нам в точности неизвестно, но преступления их, по-видимому, крайне тяжелы: не нашлось даже защитника добровольного у них, а есть только защитник “по назначению”, да и то какой – Вадим Шершеневич, бездарнейший из бездарных стихотворцев.

Несомненно, дело окончится “высшей мерой наказания” – или в лучшем случае “строжайшей изоляцией”. Правда и справедливость восторжествуют, порок и зло будут получать должное возмездие. С математической точностью будет доказано, что “белоэмигранты” являются наемниками капитала и лакеями империализма.

* * *

Московский поэт Иосиф Уткин, о пребывании которого в Париже мы не так давно писали, вернулся в Россию и, конечно, “делится впечатлениями”…

Эйфелева башня, эмигрантские газеты, пышущие злобой, Мистенгетт, Версальский дворец, метро…

Но знаете ли вы, что больше всего поразило Уткина в Париже:

“На ночь мне посоветовали выставить за дверь башмаки. Утром я приоткрыл дверь и увидел, что башмаки стоят на том же месте, но отлично вычищены. А у нас под подушку положишь башмаки, так и то не всегда найдешь их наутро…”

Запад, конечно, прогнил насквозь – однако “воровство, являющееся язвой нашего быта, в быту европейском почти ликвидировано”.

* * *

Покойный А. Измайлов составил когда-то сборник “Объяснения в любви у русских писателей” – отрывки из произведений Пушкина, Тургенева, Толстого и нескольких современников. Насколько помнится, он собирался составить и второй сборник – но не успел. Темой сборника должно было быть “материнство в нашей литературе”. Не выполнит ли теперь кто-нибудь этого замысла? Если бы нашелся охотник, мы порекомендовали бы ему прелестный отрывок из повести Мих. Волкова, напечатанный в последней книжке “Нового мира”:

“Вечерние сумерки… На диване сидим я и гражданка Палкина, т. е. моя жена. Она берет мою руку и прикладывает к своему округлившемуся животу:

– Шевелится…

За тонкой стенкой живота бьется наше счастье, новый гражданин, новый член нашего жилтоварищества…”

(“Новый мир”, VI, стр. 171).

* * *

Горький о Горьком. В последней части нового романа “Жизнь Клима Самгина” брат героя Дмитрия Самгин говорит:

“– Видел я в Художественном «На дне»… Пьеса не понравилась мне, ничего в ней нет, одни слова. Фельетон на тему о гуманизме. И удивительно не ко времени этот гуманизм, взогретый до анархизма! Вообще – плохая химия”.

Неизвестно, выражает ли Дмитрий Самгин мысли автора. Судя по всему – да… Кстати, “не ко времени” относится не к нашей эпохе и не означает того, что пьеса устарела теперь, после революции: действие романа происходит в 1905 году.

* * *

Нам когда-то уже приходила в голову мысль издать антологию “Любовь в новейшей русской словесности”. Была бы презабавная книга.

Вот новый и довольно ценный вклад в этот будущий сборник – цитата из повести Андр. Платонова “Потомок рыбака”.

“На полевых дорогах поднимались вихревые столбы пыли, и сквозь них проезжали телеги из чужих деревень. Кондаев шел среди улицы на ту сторону села, где жила его душевная забота – полудевушка Настя пятнадцати лет. Он любил ее тем местом, которое у него часто болело и было чувствительно, как сердце у прямых людей, – поясницей”.

Комментарии излишни…

* * *

Как известно, в советской России провозгласили лозунг “лицом к детям”. Дети – это наше будущее, дети – цветы жизни, дети – строители социализма. Поэтому к детям, “к советским детям, – как писала недавно Крупская, – необходимо повышенное, зоркое внимание”.

Госиздат издает детский журнал “Еж”. В “Еже” печатаются “стихи о детях и для детей”.

Образец:

Наклоняли самовар,

Будто шкап, шкап, шкап,

Но оттуда выходило

Только кап, кап, кап.

* * *

Что такое мещанство?

Всем советским литераторам предложено высказаться по этому вопросу, и каждый из них на разные лады мещанство изобличает. Мы внимательно следили за анкетой и должны согласиться с М. Левидовым, что вывод из нее – неизбежно один.

– Все на свете есть мещанство.

Что ни сделай, о чем ни подумай, чего ни пожелай – Лебедев-Полянский или Тарасов-Родионов уже тут как тут, уже все они предвидели, все и “заклеймили позором”, и подвели под соответствующую рубрику.

И какая сила, какой огонь в их обличениях! Я приведу несколько определений мещанства из одного только ответа – Мих. Алексеева. Посудите обо всей анкете.

“Мещанство – это омерзительная моль, пожирающая драгоценную ткань нового солнечного быта. Это несъедобный винегрет из словарной мякины и идеологической половы. Это слякотные ублюдки, худосочные и по художественной форме, и по сути, выращиваемые в пику подлинной пролетарской литературе.

Мещанство – это просаленное грязью пошлости, веками не стиранное одеяло.

Мещанство – это ядовитая идеологическая трясина, заваленная гниющими историческими отбросами…”

Наконец, забыв, что мещанство уже было у него “отвратительной молью, пожирающей новый быт”, Мих. Алексеев в пароксизме гнева заявляет:

“Мещанство – это омерзительный клоп, существующий в наших советских щелях”.

* * *

“Пустоватый Чернышевский…”

На беду случилось проживающему в Москве философу Лосеву написать эти слова: “Пустоватый Чернышевский…” Немедленно добровольные цензора и доносчики сообразили, что представляется прекрасный случай проявить свое рвение.

“Из уважения к стране, в которой вы, Лосев, живете, – пишет в “На посту” некто Григорьев, – и которая чтит революционеров мысли и дела, подготовлявших нашу революцию, воздержитесь от бранных слов! Неужели, Лосев, вы не понимаете, что классы, идеологии которых Чернышевский был предшественником…”

До Чернышевского Григорьеву, разумеется, дела мало. Но как же не воспользоваться оказией, как не обрушиться на “идеалиста”, кот. к тому же признался, что для него “Платон не менее значителен, чем Маркс”?

Кстати, о Лосеве. Здешние читатели почти ничего о нем не знают. Книг его, насколько нам известно, за границей всего один или два экземпляра… Компетентные люди, читавшие их, утверждают, что этот молодой русский мыслитель – человек необыкновенных дарований.

* * *

В “Звезде” продолжается роман Ольги Форш “Сумасшедший корабль”.

Художественные достоинства его невелики. Но интересен быт, описанный в романе: Петербург, первые годы революции, писательский мирок, приснопамятный Дом Искусства на Мойке… Многое зорко подмечено, правдиво рассказано.

В последней части романа выведен Горький, почему-то величаемый Ерусланом. Характеристика его у Ольги Форш довольно странная: Горький, видите ли, “не только личность, но и синтез, порукой нам его ноздри”… Озадаченному читателю г-жа Форш тут же сообщает, что видела у тысяч и тысяч рабочих точь-в-точь такие же, как у Горького.

Рассказывает она, между прочим, следующую забавную историю. Горький читал в Доме Искусства свои воспоминания о Толстом. Читал,