Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

“Энеида” была задумана Брюсовым гораздо раньше, и перевод этой поэмы закончен, должно быть, более чем наполовину. Брюсов был убежденным поклонником поэтической “техники” Виргилия, и в русской “Энеиде” его увлекала роль “переводчика-соперника”. От соперничества с Гёте он, при всей своей самоуверенности, по-видимому, отказывался и мечтал только о близости к подлиннику.

Первый стих брюсовской “Энеиды”: “Брань и героя пою, от берега Трои который…” – действительно передает и игру гласных, и рокот латинских “r” знаменитого стиха:

Arma virumque cano, Troiae qui primus ab oris.

Патетическая симфония

Шестая патетическая симфония Чайковского чаще, чем в былые годы, включается теперь в программы парижских концертов.

Я был на одном из таких концертов. Публики был полный зал, и симфонию слушали с величайшим вниманием. По окончании долго аплодировали. Вероятно, в числе слушателей было много русских. Чайковского неохотно играют во Франции, и русские его поклонники рады каждому случаю услышать его музыку.

Я не вмешиваюсь в спор, устарел ли Чайковский или нет, долговечны ли его произведения или скоро забудутся. Но, слушая Шестую симфонию, думаешь: это чрезвычайно русская музыка, гораздо более русская, чем народник Корсаков, и теперь, после всех русских катастроф и разочарований, в ней есть какой-то новый смысл. Вспомним, что Иннокентий Анненский назвал эту симфонию “музыкальной победой над мукой”.

Может быть, правы те, кто утверждает, что в ней слишком мало звуковой прелести, что программность ее слишком прозрачна. Не знаю. Но все, что было неясно-тоскливого в русских 90-х годах, отразилось в ней. Девяностые годы в искусстве не полагается любить. Но мы так далеко уже отошли от них, что мелочи сгладились, а целому начинаешь сочувствовать. Это была самая бледная полоса русской культуры и истории, пора хрупкого благополучия, смутных и страшных предчувствий.

Но в Париже Шестую симфонию играть не умеют. Слышали ее в действительности, пожалуй, только те, кто слышали Никиша.

В последний раз Никиш дирижировал ею в Петербурге, перед войной. Окончив симфонию, он, как всегда, медленно обернулся к слушателям, бледный, усталый, лениво поправляя седеющую прядь на лбу. Он казался опустошенным, отдавшим лучшее, что у него было, сказавшим свое последнее слово.

* * *

Из французской рецензии на недавно появившуюся в переводе книгу Шкловского “Сентиментальное путешествие”:

“Г. Шкловский был солдатом и шофером в русской армии во время революции 1917 года. С точки зрения солдата он и описывает революционные события, но солдата полуразвитого (или полукультурного – «demi-cultive»)”.

Бедный “создатель формального метода”, первый и единственный – по Маяковскому – русский критик, отец всех живых идей в современной теории искусства, по Святополк-Мирскому! Знает ли он, как его во Франции обижают?

* * *

Цивилизация движется с востока на запад. Давно замечено, что этот закон действует не только в “мировых масштабах”, но и на тесном пространстве отдельных городов.

Париж особенно яркий пример этого. Его жизненный центр медленно, но постепенно переходит на запад. Старожилы-парижане еще помнят время, когда наиболее оживленной частью города был квартал Порт Сен-Мартэн. Потом, по Большим бульварам, центр двигался на запад. Площадь Оперы. Мадлэн. Теперь бульвары явно начинают начинают уступать “пальму первенства” Елисейским Полям. Все тянется туда: банки, гостиницы, рестораны, магазины. Бульвары становятся чуть-чуть старомодными, провинциальными.

То же происходит в Берлине, в Лондоне, в Риме.

* * *

Борис Пильняк написал “Повесть непогашенной луны”. Напечатал он эту довольно дико названную “повесть” в “Новом мире”, журнале, с коммунистической точки зрения ортодоксальнейшем, издаваемом “Известиями”.

Посвящена была повесть А. Воронскому, столпу марксистской критики.

И вдруг произошел конфуз. Оказалось, что в повести Пильняка изображается не какой-либо им выдуманный герой, а тов. Фрунзе, российский командарм, недавно скончавшийся. Смерть его описана без благоговения и ужаса. “Новый мир” спохватился слишком поздно. Повесть уже была помещена. Но Воронский не выдержал и разразился “письмом в редакцию”.

“Повесть держит читателя в уверенности, что обстоятельства, при которых умер командарм, герой повести, соответствуют действительным обстоятельствам и фактам, сопровождавшим смерть тов. Фрунзе…

Подобное изображение глубоко печального и трагического события является не только грубейшим искажением его, крайне оскорбительным для памяти тов. Фрунзе, но и злостной клеветой на нашу партию РКП.

Повесть посвящена мне. Ввиду того что подобное посвящение для меня как для коммуниста в высокой степени оскорбительно и могло бы набросить тень на мое партийное имя, заявляю, что я с негодованием отвергаю это посвящение”.

Пристыженной редакции осталось только “вполне присоединиться к мнению тов. Воронского” и извиниться перед читателями за допущение контрреволюции.

* * *

Платоновский миф об Атлантиде не дает людям покоя. В наше время более, чем когда бы то ни было, он тревожит сознание. Нет месяца, нет недели, чтобы об Атлантиде не вспомнили. То анкета, то слухи о научной экспедиции на дно океана, то просто догадки о том, какое было это поглощенное волнами царство… Говорят, Валерий Брюсов, выпив лишний стакан вина, принимался неизменно говорить об Атлантиде. У друзей его даже было условное выражение “Ну, началась Атлантида”, означавшее, что Брюсов слегка охмелел. Это доказывает, что Брюсов был действительно “современным человеком”, как и хотел. Общие с современностью были у него мечты.

Впрочем, ему незачем было уноситься так далеко. Оказывается, и у нас в России была своя Атлантида. Так, по крайней мере, уверяет парижский “Courrier musical”. Он пишет об исполнении Китежа в Парижской Опере и, похвалив музыку, заявляет: “Что же касается содержания, то нам оно показалось довольно сумбурно… Читатели удовольствуются указанием, что Китеж представляет собой «une sorte d’Atlantide russe»”[69].

* * *

Года два тому назад, в один из своих приездов в Париж, Маяковский ходил не то для знакомства, не то на поклон ко всем прославленным парижским мэтрам – художникам и поэтам… Был он тогда и у Пикассо. Вернувшись в Москву, он написал в “Правде” несколько огромных фельетонов. О Париже в них говорилось меньше, чем о том, как он, Маяковский, озадачил Жана Кокто, что он, Маяковский, возразил Пикассо, и т. д. Судя по этим фельетонам, казалось, что все в Париже были Маяковским ослеплены, восхищены, а главное, слегка испуганы…

Один из посещенных Маяковским “мэтров” вскоре после его отъезда спрашивал, с недоумением разводя руками: “Неужели это знаменитый русский поэт? Mais c’est un nourrisson… c’est un nourrisson![70]”

* * *

В России народилась новая поэтическая школа – “люменисты”.

“Мы берем в своей поэзии свет как источник жизни”, – уверяют люменисты в своем манифесте.

Вот образчик их “светлой” или “светящейся” поэзии: