Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

что зрители резко разошлись в суждениях. На первом представлении атмосфера к концу спектакля создалась леденящая, на втором – восторженная. Каждый объясняет это по-своему, но факт остается фактом.

Случаи такие, разумеется, не раз бывали. Бывало, что восторг немедленно сменялся недоумением, случалось и другое. Провалилась на премьере “Чайка” – к великому огорчению Комиссаржевской-Нины. Провалилась “Кармен”. Первое исполнение “Патетической” симфонии Чайковского – под управлением автора – вызвало общее разочарование. Через неделю чуть ли не весь зал плакал. Примеры обратного столь же многочисленны.

Заключения по аналогии, правда, опасны. Да тут и неизвестно, в какую сторону заключение направить.

* * *

Как в двух словах формулировать то, к чему свелся спор о “Событии”? Люди, которым пьеса не понравилась, утверждают, что в ней “ничего нет”. Люди, которым она понравилась, удивляются, что “из ничего” Сирин сумел сделать пьесу.

С первых же сцен стало ясно, что “Событие” навеяно “Ревизором”. Образец, надо сознаться, неплохой. “Ревизор” – бесспорно лучшая русская комедия, и никто до сих пор не решился ей подражать.

В “Событии” есть внешнее сходство с Гоголем. То же появление “значительного лица”. Та же путаница из-за этого. Те же слухи и толки с улицы. Кой-где Сирин подбавил Пиранделло – далее Леонида Андреева. Но в целом остался верен Гоголю.

О сравнении, конечно, не может быть речи. В “Ревизоре” есть Хлестаков. Ему сто лет, а он юн по-прежнему. Наши современные литературные герои едва ли обладают этим “секретом вечной молодости”.

* * *

О пьесе можно будет по-настоящему судить, конечно, лишь тогда, когда она будет напечатана.

Сейчас распространилось странное мнение, будто то, что создано для театра, не годится для чтения. Или, во всяком случае – не в чтении проверяется.

Между тем, вся история литературы опровергает это. Удержалось в литературе лишь то, что можно еще и читать. В последние десятилетия Ибсен или Чехов – остаются писателями, будучи драматургами.

Особо “театральные” пьесы оказываются при ближайшем рассмотрении сущими пустяками, и существование их эфемерно.

У Сирина очень живым оказался язык. Много меткого и остроумного. Например, диалог с кухаркой в третьем действии.

Кухарка держится “под бабу”. Героиню это злит. Кухарка произносит слово “доктор”.

– Не так, не так! – кричит ее собеседница. – Дохтур! Слышишь? Дохтур!

* * *

Если десяти человекам задать вопрос, кто сказал, что “дым отечества сладок и приятен”, – девять из них, наверное, ответят, что автор этих слов – Грибоедов. Это один из тех стихов-пословиц, которыми полно “Горе от ума”.

Но есть у Державина стихотворение “Арфа”, написанное в конце восемнадцатого века, а в этом стихотворении есть такие две строчки:

Звучи нам добра весть о нашей стороне:

Отечества и дым нам сладок и приятен!

Чацкий цитирует Державина с легкой перестановкой слов – не более. Но Державина забыли, а его помнят.

Не так давно один из советских историков литературы взялся установить, откуда идет этот “дым отечества”, встречающийся, кстати, и у Батюшкова, кто первый нашел этот образ?.. Оказалось – сам Гомер:

Сладостно видеть с кормы родимого города дым…

А в пословицу “сладость дыма” ввел Овидий. Родословная этого выражения сложна и богата.

* * *

На вечере Ремизова.

Полный зал – и несомненное “настроение” в зале. Немногие, вероятно, оказались в состоянии следить за причудливым ходом ремизовской мысли и за нитью его рассказа. Когда он сказал, что над Россией пронеслось “три метели” – Пушкина, Толстого и Блока, – в рядах послышался удивленный шепот. Но действует русская речь Ремизова, его страстность, заражает его увлечение, его вера в слово. Если эмигрантов еще можно чем-либо по-настоящему взволновать, то лишь напоминанием о России – живым, “кровным”, а не отвлеченным. Страница о протопопе Аввакуме взволновала, кажется, всех.

Во втором отделении старое – Некрасов, Пришвин, Квитка… Из Некрасова – три стихотворения, действительно “самопоющих”. Ремизов читает стихи, как читают большей частью поэты, – т. е. подчеркивая прежде всего напев. “Еду ли ночью” прозвучало совсем как плач или песня, будто Некрасов подслушал эти стихи в народе, а не сам сочинил их.

* * *

Лев Толстой о Горьком.

Все отзывы Толстого о Горьком известны: в большинстве случаев они отрицательны.

В. Тройнов в “Знамени” пробует доказать, что Толстой “все-таки высоко ценил в Горьком большого художника”. Правда, ему самому пришлось слышать от Льва Николаевича “не совсем серьезное восклицание: «Человек он хороший, но писатель скверный»”…

Но сказано это было “в сердцах”, после чтения “Старухи Изергиль”, одной из тех ранних горьковских вещей, которых Толстой терпеть не мог. То, что Горький писал в зрелости, Толстому будто бы “нравилось по-настоящему, но он не успел этого во всеуслышание высказать”. Сам Горький однажды сказал Тройнову: “Жаль, умер старик. Хотелось бы показать ему кое-что, посмотреть, как он отнесется… Я иногда до сих пор для него пишу, будто он еще прочесть может”.

* * *

О давней тяжелой болезни Куприна знали в эмиграции, кажется, все. Знали, что в Россию он поехал умирать.

Почему-то в советских газетах состояние его изображалось в тонах самых бодрых и совершенно неправдоподобных. Куприн посетил такой-то парад, Куприн выступил с речью на собрании союза писателей, Куприн готовит новый роман… Верить этому могли только те, кто не видел Куприна по меньшей мере пять лет. Знавшие его истинное положение – разводили руками. Конечно, СССР – страна чудес. Но есть и чудесам предел.

Доходили сведения, что действительно А.И. в России окреп, “ожил”. До слез обрадовался будто бы своей любимой Гатчине. Но до речей и новых романов было далеко.

* * *

Куприн не раз говорил, что для него высшие имена в литературе – Пушкин и Толстой.

Толстой, как известно, отозвался о его первых вещах восторженно и дважды назвал его талант “отличным”.

Куприн подробно рассказал о своей встрече с Толстым, на пристани в Ялте, в 1905 году.

Его поразило, как быстро Лев Николаевич менялся в зависимости от того, с кем говорил. Первое впечатление – “очень старый и больной человек”. Появились какие-то знакомые Толстого – и “ему вдруг сделалось 30 лет: твердый голос, ясный взгляд, светские манеры”. Куприну показалось даже, что он “чуть-чуть кокетничал”. Пришли англичане, и “я увидел нового Толстого, выдержанного, корректного, европейского аристократа, очень спокойного, с безупречным английским произношением”.

Тогда же Куприн записал анекдот, рассказанный Толстым.

“На днях я был болен. Приехала какая-то депутация из Тамбовской губернии, но я не мог их принять у себя в комнате. Они представились мне, проходя под