Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

окном… и вот… может, вы помните у меня в «Плодах просвещения» толстую барыню, может быть читали? Так вот она подходит и говорит: «Многоуважаемый Лев Николаевич, позвольте принести вам благодарность за те бессмертные произведения, которыми вы порадовали русскую литературу…» Я уже вижу по ее глазам, что она ничего не читала моего. Я и спрашиваю: что же вам особенно понравилось? Молчит. Кто-то шепчет сзади: «Война и мир», «Детство и отрочество». Она краснеет, растерянно бегает глазами и, наконец, лепечет в совершенном смущении:

– Ах да… «Детство отрока»… «Военный мир»… и другие”.

* * *

“Писать маленькие рассказы научили нас Чехов и Мопассан”, – утверждал Куприн.

По его словам, Чехов ставил себе в заслугу то, что “в редакциях к маленьким рассказам стали относиться серьезно”:

“Это я открыл вам путь. Прежде, бывало, только посмотрят с пренебрежением: «Что? Это называется произведением? Да ведь это короче воробьиного носа. Нет, нам таких штучек не надо». А я вот добился и другим указал дорогу”.

Чехов однажды сказал Куприну:

– Зачем это писать, что кто-то сел в подводную лодку и поехал к Северному полюсу искать какого-то примирения, а в это время его возлюбленная с драматическим воплем бросилась с колокольни? Писать надо о том, что Петр Семенович женился на Марье Ивановне, вот и все.

* * *

На вечере поэтов.

Был жестокий мороз в этот день. В зале Социального музея было немногим теплее, чем на улице. “Настроению” возникнуть было трудновато.

Поэты окоченели. Окоченела и публика. Но все-таки – сколько у нас еще осталось людей, любящих стихи! Достаточно было, чтобы мелькнуло два-три удачных словосочетания, живой образ, убедительная интонация, – как в ответ кто-нибудь одобрительно переглядывался с соседом или даже аплодировал. Беда лишь в том, что все это стихи – не для декламации. Они для печати, их надо читать про себя, а не слушать. Их строй, их стиль и содержание совсем не таковы, чтобы сразу производить эффект и возбуждать мгновенные эмоции. Они должны “дойти”. А здесь – это не всегда было возможно…

Не будем сравнивать никого из выступавших на этом вечере с Маяковским. Но вот кто был создан для эстрады, для трибуны! Как часто бывало, что в авторском чтении стихи Маяковского производили огромное, почти неотразимое впечатление, – и потом, когда в руках оказывалась книга, хотелось спросить:

– Только и всего?

* * *

У русских поэтов отношение к Шевченко было двойственное. Иногда отзывы о нем бывали не то что пренебрежительные, но какие-то безразличные, равнодушные – из-за того, вероятно, что стихи его были полностью доступны лишь в переводах, а переводов хороших не существовало.

У Иннокентия Анненского, незадолго до его смерти, произошло на этой почве столкновение с Кузминым.

Кузмин напечатал в каком-то журнале “переложение из Шевченко” или “подражание” ему – не помню точно. Анненский, обычно любезный и склонный к преувеличенным комплиментам, внезапно обрушился на него:

“Да помнит ли Кузмин чудные песни Шевченко? Да читал ли он их? Если бы вспомнил – сжег бы свои стихи и заплакал бы от стыда, что посягнул на старого вещего кобзаря…”

По московским сведениям, над переводами Шевченко сейчас работает Пастернак. Он перевел “Марию” и был, по собственному своему признанию, “потрясен подлинником”. Перевод, как утверждает “Литературная газета”, сделан с “огромной силой”.

* * *

Горький и Гёте.

Откуда возникло в России сравнение Горького с Гёте – ясно. Сталин сделал надпись на горьковской “Девушке и смерти”:

– Эта штука сильнее “Фауста” Гёте!

Резолюция принята к сведению – и руководству. Критики принялись ее “развертывать”, как говорят теперь в Москве. Новый академик, доктор философских наук Луппол ставит в своей последней работе “Проблема современности” точки над “i”.

“Все, что Гёте на заре общественного пробуждения Европы предвидел и готовил, все завершил великий пролетарский писатель Горький… Гёте мог бы спросить своего наследника: «Значит, к этому должно идти человечество?» Горький ответил бы старшему товарищу: «Есть! Идем куда нужно! Исполняем!» Фаусту нечего теперь мучиться”.

* * *

Два художника.

Петров-Водкин и Борис Григорьев скончались почти одновременно. Оба были когда-то очень близки к “петербургским литературным кругам” – и даже писали сами.

Борис Григорьев любил поэзию, имел какие-то свои теории насчет нее и охотно эти теории излагал. В юности он дружил с Маяковским… Дружба часто омрачалась ссорами. Оба были люди горячие, а у Маяковского характер был несносный и извести он мог кого угодно.

Беседы большей частью кончались игрой в карты. Маяковский выигрывал неизменно. Григорьев краснел, бледнел, вскакивал, шарил в карманах, ища денег, – Маяковский был невозмутим и ждал ставки. Иногда происходили настоящие драмы.

* * *

Борис Григорьев был героем характерной и по-своему трогательной истории.

В “Бродячей собаке”, на литературном вечере, молодой писатель Юркун громко разглагольствовал о французской литературе, – которую, кстати сказать, довольно плохо знал.

– Флобер? Ну какой же это писатель, Флобер! Его невозможно читать! “Мадам Бовари”? Да ведь это тощища, пошлятина!

Григорьев слушал-слушал – и вдруг вскипел:

– Да как вы смеете! Отдаете ли вы себе отчет, что такое Флобер? Щенок! Вон отсюда, вон, моментально!

Писатель оторопел и пробовал защищаться.

– Позвольте, свобода мнений… Это мое убеждение…

– Что? Свобода мнений?.. Свобода вашего мнения о Флобере? Вон, слышите, немедленно!

В конце концов обидчик Флобера принужден был удалиться – и только тогда Григорьев успокоился.

* * *

Петров-Водкин был гораздо менее экспансивный, и многие считали его человеком “загадочным”.

Правду сказать, он этой стороной своей репутации дорожил и ее поддерживал.

Осенью 1913 года или, может быть, зимой 1914 года на выставке “Мира искусства” появилось огромное полотно Петрова-Водкина – “Купание красного коня”. Полотно было туманное по замыслу – и не то это была какая-то мистика, не то чистейший реализм с легкой аберрацией зрения. В волнах красно-бурого моря барахтались голые люди, и на первом плане – огромная, буро-красная лошадь…

Летом была объявлена война. Писатели и художники съехались в Петербург взволнованные, встревоженные. Петров-Водкин задумчиво сказал:

– Так вот отчего я написал “Купание красного коня”!

Загадочные слова эти были воспроизведены в “Аполлоне” – и обсуждались долго и обстоятельно.

* * *

Литературные пристрастия и симпатии Ходасевича.

Кажется, он не очень любил Толстого – хотя редко говорил об этом открыто. Как умный человек, он чувствовал, конечно, наивность всяких “независимых”, “если хотите, парадоксальных” и “личных” суждений о величинах, всеми признанных, – и, едва беседа заходила о Толстом, умолкал. Но несомненно, в неразлучной литературной чете Толстой – Достоевский его сильнее влек к себе Достоевский, которого он любил страстно.

Заметим, впрочем, что русские