Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

* * *

В парижском кружке русской молодежи.

После доклада подходит ко мне очень бойкая и очень хорошенькая барышня, “ответственный руководитель” секции не то литературной, не то какой-то другой.

– Вы непременно, непременно должны бывать у нас почаще! У нас с вами такие будут споры, что ой-ой-ой… Вот вы, например, считаете Толстого гениальным романистом, а по-моему, он просто хороший бытовой писатель, только и всего. Видите, как интересно? Вы восхищаетесь Пушкиным, а по-моему, Блок куда выше, как же можно сравнивать. Видите, как интересно? Вы говорили о Боратынском, а я даже не читала его… нет, что-то начала читать, да сразу бросила, тощища патентованная. Видите, как интересно? Нет, вы непременно, непременно должны бывать у нас, обещаете?

– Как же, непременно. В самом деле, необычайно интересно.

Отклики

Пикассо у себя

Пикассо сказал когда-то с меланхолическим видом:

– Когда я пишу портрет и меня затрудняют ноги человека, которого я изображаю, то я просто отрезываю их и помещаю к стороне или в углу картины.

Аполлинер бывал откровеннее:

– Я не знаю, удержит ли будущее наши пластические открытья. Есть века, которые составляют как бы пустое место в истории искусств. Оставим в стороне, если хотите, кубистические теории. Но я утверждаю одно: Пикассо суть первый рисовальщик и лучший художник вашего поколения. Поэтому все, что он делает, меня интересует.

В беседе Пикассо задело какое-то замечание. Он пригласил своих собеседников прийти взглянуть на его работы.

Эта собеседники теперь рассказывают:

“Он попросил позволения удалиться, чтобы переодеться в рабочий костюм.

Ах, какой это Фреголи, дон Пабло Пикассо. Не прошло и десяти минут, как он возвратился. Его рабочий костюм был очень изыскан, по последней кубистической моде. Он состоял из куртки совершенно новой и только что заплатанной, это давало пятно синего на синем, соединение двух однородных цветов, как требовал тогдашний вкус.

Мы спустились в мастерскую, наполненную скомканными бумагами. Сколько первоклассных произведений, в полном беспорядке. Очень мало кубизма, не больше четырех полотен. Зато огромное количество рисунков чистых, законченных, мощных, полных уверенности и того мастерства, которое возвышается над всеми временами и школами, никого не обманывает и от которого не отрекся бы карандаш Энгра”.

К 75-летию смерти Эдгара По

В 1921 году исполнилось 75 лет со смерти Эдгара По, этого “трубадура вечности”, как сказал Бальмонт.

Люди, которым осталась чужда и невнятна его поэзия, всегда пытались представить его как жертву увлечения дурманящими веществами и вином. Им казалось, что все творчество По – бред. Они бросали тень на самую жизнь его и говорили о нем как о гуляке и пьянице. Легенда о его смерти держится до сих пор. По был будто бы подобран на улице Балтиморы в состоянии полного опьянения и в ту же ночь умер, не приходя в сознание, отравленный алкоголем.

Но дело было не так. История смерти его не менее загадочна, чем его поэзия. Эдгар был действительно найден лежащим в глубоком обмороке, на скамейке одного из балтиморских скверов. Но по свидетельству врача той больницы, куда он был отвезен и где умер, ни одежда его, ни дыхание не издавали ни малейшего запаха алкоголя. Его лицо было землистого цвета, он казался спящим. Отравлен он ничем не был, но жизнь явно останавливалась в его теле.

Когда он очнулся, доктор сказал ему:

– Успокойтесь, вы находитесь среди друзей.

Он ответил:

– Моим лучшим другом был бы тот, кто пустил бы мне пулю в лоб.

Он казался крайне подавленным. Доктор не скрыл от него, что смерть близка и что спасти его невозможно.

– Ах, увижу ли я мою дорогую, милую Виргинию? Я бы так хотел видеть ее…

Он говорил о жене, которую боготворил и которая давно уже умерла.

Перед самым концом доктор спросил его, что хотел бы он передать близким.

– Прощайте навеки.

– Подумайте о Боге, – сказал доктор. – Он будет милостив к вам.

По стал шептать:

– Своды неба давят меня… Оставьте меня… Бог начертал свои законы на лбу каждого человека… Демоны берут тело… Они окружены волнами черного отчаяния… Я сам себя убил, но я вижу пристань над бездной… Где спасательная лодка? Огненный корабль… медное море! Покой всюду… нет берегов…

Через несколько секунд он умер. Была полночь 7 октября 1849 года.

По заключению врачей, смерть последовала от чрезвычайно нервного напряжения и долгого пребывания на холоде.

Чем это напряжение было вызвано, останется навсегда неизвестным.

Неудачи Марселя Пруста

Пиранделло шесть лет искал издателя. Другой писатель, еще более знаменитый в наши дни, гордость и слава новой французской литературы, не был счастливее его.

В “Ревю де Франс” напечатано несколько писем Марселя Пруста.

В них покойный писатель рассказывает, что в течение двадцати лет о нем никто не сказал ни слова, ни в одном журнале. Первая книга его разошлась всего лишь в нескольких экземплярах. Рукопись романа “Со стороны Свана” была возвращена автору двумя издательствами. Наконец ее согласился издать Бернар Грассе, но за счет автора. Через несколько лет “Нувелль Ревю Франсэз” переиздало роман и заговорило о Прусте как об одном из первых современных писателей.

Пруст остался навсегда благодарен этому журналу. Он называл его самым умным, единственным, который можно читать.

Мережковский о русских писателях во Франции

Владимир Познер рассказывает в “Журнал Литтерэр” о своей беседе с Д. Мережковским.

Вот несколько мыслей писателя:

“Почти вся современная русская литература находится сейчас в Париже. Но во Франции царит полное непонимание как нас самих, так и наших произведений. Мы живем бок о бок с французами, и наше существование для них незаметно. Нас переводят, нас даже читают, но нас не понимают. Мы остались иностранцами для французов. Интерес, который они к нам проявляют, ложен. Их увлечение Толстым и Достоевским есть, в сущности, снобизм. Никто ничего не знает. Те несколько писателей, которые действительно интересуются нашей великой литературой, судят о ней поверхностно. Большинство же ничего не понимает. Отсутствует интерес, отсутствует простое любопытство. Мы прожили среди французов пять лет, мы приобрели истинных друзей, но в литературе мы остались одинокими. Я никого не обвиняю, я констатирую факт…”

Надписи на книгах

Блок говорил, что для него сделать надпись на книге труднее, чем написать книгу. Он иногда долго думал, как бы надписать кому-либо из друзей новый сборник стихов, и в конце концов писал:

“На добрую память”.

Или, при более холодных отношениях:

“С рукопожатием”.

“С рукопожатием” была его излюбленной формой.

Луи Тома рассказывает, что он застал как-то Анри де Ренье, занятого надписыванием двухсот экземпляров