Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

это было ему, Штейгеру, покинувшему Россию в детстве? В поисках объяснения я вспоминаю, что когда-то, в той же Ницце, говорили мы с ним о Фете, без большого восторга. “Немецкая бесстильность Фета”, – с безжалостной точностью определил и Анненский. Я сказал:

– А все-таки нет, знаете… кое-что у него удивительно! Помните: “И в ночь идет, и плачет уходя”?

Штейгер остановился:

– Как, как? Прочтите всю строфу. Неужели это Фет? Ах, как хорошо!

Ко всему уходящему, в особенности “уходящему в ночь”, у него было прирожденное пристрастье и влечение. Петербург тоже “ушел в ночь”, правда, не плача, что было бы не в его духе. Но Штейгер о нем плакал.

У этого человека, по природе скорей веселого, ничуть не “нытика”, было необыкновенно обострено одно чувство: чувство боли. Ничто мало-мальски “общественное” его не интересовало. Правда, он числился в младороссах, с напускной, заговорщической таинственностью говорил о каких-то необыкновенно важных заседаниях у Казем-Бека и вообще играл в политику. Раз как-то я спросил его, свободен ли он на следующий день, часов, скажем, в пять. Штейгер заглянул в записную книжку: “Завтра? Нет, завтра не могу… Завтра я пью чай у Государя Императора”, – и удивился, почти обиделся, когда я рассмеялся. Но именно этот “чай у Государя Императора” и обнаруживает степень его серьезности в таких делах. В Штейгере было много ребяческого, и даже рассуждал он как ребенок – в тех редких случаях, когда рассуждать пускался. “Пусть другие думают за меня”, говорил он. Но к боли жизни, при всей своей детскости, он был чувствителен до крайности, до полной беззащитности перед ней. Историю он воспринимал с одной ее оборотной стороны, с содроганием отзываясь лишь на цену, в которую обходится отдельным людям то, что в истории признается великим или неизбежным.

Из этой боли возникла его поэзия. Узкая поэзия, очень короткого дыхания, какой-то “узкий мучительный следок поэзии”, говоря карамазовским языком. Но все же принадлежащая к лучшему – или даже скажу иначе, точнее: к тому немногому ценному, что за последние двадцать пять лет русскими поэтами написано. Не черновик поэзии, как у стольких других, а один из ее окончательно проясненных образов. Крошечный осколок, крупинка алмаза рядом с сомнительными драгоценностями. В своем долгом швейцарском одиночестве, больной, беспомощный, мало-помалу от всего отказывающийся, одно за другим, даже в надеждах, терявший Штейгер как будто дотянулся до “настоящих слов”, горьких и чистых. У него, у “подстреленной птицы” хватило для этого воли. Хватило мужества отбросить все обольщения и уйти от смерти тем единственным путем, на котором она не могла его настигнуть.

* * *

Борис Вильде.

Писал он, кажется, мало и еще меньше о писаниях своих говорил. “Я буду писать”, – сказал он однажды, как Шатов обещает: “Я буду верить в Бога”. Но где бы ни собрались литераторы, Вильде был с ними, к их общему неизменному удовольствию. Бывают люди, которых всегда радостно встречать, хотя они ничего для этого и не делают; что было в Вильде? Северная, будто скандинавская чистота, странно-светлый взгляд, крепкое пожатие руки. Да, прочнее всего в памяти, пожалуй, именно это – его рукопожатие. Он мог и не улыбнуться, здороваясь или прощаясь, как улыбались другие, но лицо его излучало благожелательность и готовность оказать любую услугу.

Если бы мы знали, что каждого из нас в жизни ждет, человеческие отношения складывались бы, вероятно, иначе, чем складываются они на деле. Если бы я знал, как Вильде умрет, я, конечно, помнил бы о нем больше, чем помню теперь. Несомненно, это был замечательный человек. Немецкий офицер, сказавший на суде, к смущению своих коллег, что если бы он не был врагом Вильде, то хотел бы быть его другом, не ошибся в оценке. Но все мы поражены слепотой. Вильде был для меня очень милым, очень приятным молодым человеком, только и всего. Чувствовался в нем искатель приключений, гумилевского, романтического склада: мечты о походе в Индию или об охоте на белого единорога. Но слишком часто такие мечты кончаются успешной, долголетней службой в нотариальной конторе, чтобы внушать доверие и внимание.

Впервые я почувствовал, что Вильде не “просто приятный” молодой человек, весной 1940 года, нежданно-негаданно получив от него на фронте длинное письмо. Ответить на это письмо я уже не успел и никогда больше Вильде не видел. Писал он несколько простодушно по стилю – “я рад, что мы с вами оба боремся за культуру”, – но с такой прямотой и простотой, с таким неподдельным подъемом, что представление мое о нем тогда же изменилось. Вполне верным, однако, оно стало лишь позднее, после его смерти.

Вильде не только мученик, Вильде – герой. При аресте, на судебных заседаниях, в тюрьме, перед самым расстрелом – он держался, по свидетельству очевидцев, с бесстрашием и каким-то сияющим спокойствием, всех поразившим. Ничего большего требовать от человека нельзя. Смерть Вильде, уже окруженная легендой, по-своему есть творческий акт, возвеличивающий и очищающий душу. За урок, за пример, за сохранение чести, за напоминание о том, что такое истинное достоинство, – чем теперь отблагодарить его? чем искупить прежнюю рассеянность? “Он далеко, он не услышит…” Услышит ли слова, которые не догадались мы сказать ему при жизни, ощутит ли запоздалое, “крепкое”, хотя бы и только мысленное рукопожатие в ответ на его подвиг, каждому из нас нужный?

* * *

Мать Мария тоже героиня. Если верно то, что было рассказано во французской печати, – как она в лагере, перед отправкой очередной партии заключенных в “камеру”, убеждала обезумевших женщин ничего не бояться, как она, зная правду, вызвалась их сопровождать, будто бы просто-напросто в другой барак, как она ободряла, обнимала и утешала узников, – имя ее должно бы перейти в предание, наравне с именами мучеников диоклетиановских времен. Нет разницы. Нам кажется иногда, что человек измельчал, выдохся и что “о красоте и величии можно вспоминать, но красоты и величия нельзя больше ждать”, как писал Конст. Леонтьев: странный был человек, кстати, этот Леонтьев, умница удивительный, в русской литературе редчайший, но весь свой ум отдавший как будто на то, чтобы ложь выдать за истину. Ему представлялось, что с появлением “куцых пиджачков” всякая красота кончилась. Ему нужны были какие-то пернатые шлемы и прочий вздор. А того, что человек даже и в наши куцые дни способен в самом деле “быть как солнце”, он не заметил.

Подвижничество матери Марии никого из знавших ее не удивит. Когда-то, за несколько лет до войны, я встретил ее утром, на окраине города, румяную, словоохотливую, перетянутую ремнем, в каких-то невероятных мужских