Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

смазных сапогах, с огромным мешком за плечами, из которого торчали и свисали овощи, спешившую, конечно, кого-то кормить, кому-то помогать, встретил… и вспомнил, что это ведь Елизавета Юрьевна Кузьмина-Караваева, декадентская поэтесса, автор “Глиняных черепков”, усердная посетительница “Цеха”, женщина, читавшая доклад о дактилических рифмах у Жуковского, рассуждавшая, идет ли розовое платье к бирюзово-синему “ампирному” дивану, или же лучше надеть черное бархатное, “как у Анны Карениной на балу”. Если прямая линия привела от синего дивана к мешкам с капустой, ее продолжение неминуемо упирается в жертву, “за други своя”. Не подвернись Бухенвальд, было бы что-нибудь другое, с виду столь же яркое, но “просиять и погаснуть” матери Марии было суждено, на стыд и укор всем маловерным, новым и старым, большим и маленьким Леонтьевым.

Илья Исидорович Бунаков-Фондаминский, из той же “сияюще-гаснущей” человеческой породы, всегда стремившийся быть как все, не считавший себя вправе бежать от немцев, пока в их власти остается кто-нибудь другой, тайно мечтавший “пострадать”; Юра Мандельштам, о судьбе которого неизвестно почти ничего, даровитый, доверчивый, удачливый, – кто еще? Называю только имена, чтобы не отделываться для каждого несколькими легковесными словами.

Еще одно имя: Елизавета Акимовна Каннегисер, Лулу для всех ее бесчисленных петербургско-парижских приятелей, чудный человек, воплощенная беспредметная, непрерывная восторженность и восхищенность, все схватывавшая с полуслова, инстинктом, “кожей” мгновенно понимавшая то, что другим надо было бы втолковывать часами, не героиня, нет, но мученица – наверно, – кому, практически, ее гибель была нужна? Кто мог бы в оправдание этой гибели сослаться на что-либо, хотя бы в ничтожнейшей мере разумное? Бессмыслица, ужас и тьма.

* * *

“Ну что же. Расстрелять. Для удовлетворения нравственного чувства расстрелять? – Говори, Алешка.

– Расстрелять, – тихо проговорил Алеша, с бледною, перекосившеюся улыбкой, подняв взор на брата.

– Браво, – завопил Иван в каком-то восторге”.

Незачем указывать, откуда эти строки. Кто их не помнит?

Когда-то, лет пятнадцать тому назад, после лекции Франка, на этот разговор не раз ссылавшегося и его комментировавшего, Марк Александрович Алданов – кстати, один из близких друзей Лулу, – сказал мне:

– Да, да, чрезвычайно интересно. Но не пора ли оставить ссылки на эту беседу двух братьев? Все о том же, всегда, у всех, вот уже сколько лет!

Было это при выходе, в толпе. Кажется, я сразу, по всем знакомой разговорной уступчивости, согласился, что ссылаться действительно “не к чему”. И тут же подумал: “А ведь я-то сам тоже постоянно в мыслях к этой беседе возвращаюсь. Может быть, действительно по инерции?”

Но вот вернулся еще раз, и похоже на то, что это не только дурная привычка. Вечный разговор, с вечными отзвуками в сознании, поистине на веки веков, во всяком случае, на русские веки веков записанный. “Клейкие листочки”, “кладбище, но самое, самое дорогое кладбище”, на веки веков. Сейчас многое из этого разговора само собой сплетается с недоумением насчет того, где и в чем найти верный ответ на все сделанное людьми. Расстрелять? Не только расстрелять тех, кто лично и непосредственно виновен, “для удовлетворения нравственного чувства”, но признать и высшую, незыблемую законность такого ответа? А дальше? Значит, око за око, зуб за зуб? А дальше?

У кого в мозгу промелькнет: “нет”, кто после “око за око” вдруг, как молнию, вспомнит: “а Я говорю вам…” – того мгновенно опрокидывает буря гневных вопросов, своих, изнутри, и извне, от других: как, значит, ты забыл? Значит, ты прощаешь, чуть ли не протягиваешь мучителям руку? Примиряешься за других, сам безмятежно сидя в кресле, уцелевший, невредимый, сочиняя елейную, душеспасительную статейку? Действительно, примирение может быть мерзостью. Если от безразличья – мерзость. Если от усталости – мерзость, если для собственного спокойствия – мерзость. Но разве тут примирение? Утопая в мерзости, захлебываясь ею, ничего уже кроме нее не видя, из тьмы всяческой мерзости, как за последнюю соломинку хватается человек за это: “а Я говорю вам…” Не примирение, а избавление. Не забвение, а спасение, единственное, что полностью выдерживает проверку, единственное, в чем после самого тщательного анализа не остается привкуса предательства. Единственное, что дает возможность жить, ни от чего не отрекаясь, ничего не боясь. Иначе что же дальше?

* * *

После долгой веры в прогресс, будто бы распространяющийся и на человеческую душу, наука по-видимому окончательно пришла к убеждению, что человек усовершенствованию не поддается. Усовершенствования поверхностны и обманчивы: зерно, ядро неизменимы. Мысль об этом, говорят, ужасала Бергсона в самые последние месяцы его жизни, как ужасала его и война, разбудившая в обманчиво-цивилизованном человеке первобытного зверя.

Есть от чего прийти в отчаяние! Но есть от чего и возликовать: если так, то, значит, и все лучшее, что было у людей, по-прежнему с нами без малейшего ущерба? Если человек не улучшается, то значит, человек и не ухудшается? Если каменный век с каким-нибудь гориллоподобным чудовищем, перегрызающим другому чудовищу горло, всегда с нами и в нас, то значит всегда с нами и в нас и души, “просиявшие над целым мирозданием”, по тому же прекрасному фетовскому стихотворению, и никакая “ночь” им не угрожает? И ни в какую “ночь” уйти они не могут? Значит, скажем, Юлиан Милостивый так же стихиен, так же природно-первозданен, как горилла, и дело наше только в том, к какому из одинаково безначальных и бесконечных человеческих образов примкнуть, какой отстаивать и укреплять?

Во времена благополучные все это едва-едва заметно. Углы сглажены, погода стоит тихая, и грим цивилизации на лицах держится прочно. Знание остается теоретическим, без примеров. А теперь мы дождались примеров – и с той и с другой стороны, правда, очень дорого нам обошедшихся. Я привел несколько таких примеров, из близкой мне литературной среды: а их было много, среди людей всякого склада и круга, и о них едва ли кто-нибудь расскажет. Поэтому, вспоминая наших друзей писателей, вспомним и тех, других, для нас безымянных, таких же “несоблазнившихся”. Что литература! Не ей бы, с кем попало блудившей, кичиться собой, да и всегда, во всякие времена, не начинается ли настоящая литература с сознания своего ничтожества? Каждый “несоблазнившийся”, чем бы ни занимался он в жизни, – в равной мере наш друг и союзник. За каждой жертвой – и тьма и свет. Как бы это покороче сказать, без декламации? Каждая есть обещание и, может быть, залог – “может быть залог!”, – что когда-нибудь наконец все будет хорошо.

Table talk

Вернувшись из Стокгольма после получения Нобелевской премии, Бунин пришел к Мережковским: visite de courtoisie[66], тем более необходимый, что Мережковский был