Оправдание черновиков - Георгий Викторович Адамович

хитрейшей выделки, человек, о котором едва ли имеют представление те, кто знает лишь по подписи “З. Н. Гиппиус”, а в особенности “Антона Крайнего”, – Зинаида Николаевна сказала мне при ближайшей встрече, будто нехотя:

– Да, в этом вашем чистюльке, конечно, что-то есть… И о Лермонтове он тогда сказал необыкновенно правильно!

“Что-то” в нем действительно было. Что-то не вполне русское: жар, всегда ровный и не очень яркий, ум, не чувствующий разлада с сердцем, суховатая мечтательность, внимательная сдержанная верность. Верность. Пожалуй, именно это было самой существенной в нем чертой. Не было друга, насчет которого могло бы возникнуть меньше сомнений, – в пустяшном ли, шутливом разговоре, “за спиной”, когда все мы, по общей нашей слабости, говорим друг о друге Бог знает что, оставаясь при этом приятелями, в делах ли важных, которые влияют на ход жизни. Он был верен естественно, без всякого напряжения, как он был добр естественно, без всякой слезливости. Немножко “в футляре”, сказали бы о нем иные русские, склонные к постоянной “распашке”. Но я убежден, что ни жертва, ни подвиг не испугали бы его, почувствуй он их необходимость. В нем не было вспышек, но была постоянная, естественная готовность сделать все то, для чего другим нужны вспышки. Un grand honnête homme[64]: по-русски непереводимо. Но не могу вспомнить человека, в применении к которому слово “честный” приобретало бы смысл более ясный и даже глубокий.

Писал он почти непрерывно, карандашом, на каких-то скомканных листках, которые вынимал из кармана, в кафе, на улице, в метро, без устали перечеркивая, исправляя и в особенности дополняя. Не знаю, было ли у него настоящее, несомненное дарование, из тех, о которых не спорят. Он сам не тешил себя на этот счет никакими иллюзиями, и помню, раз сказал, со своей всегдашней скромностью: “у меня нет таланта, но у меня есть призвание”. Что такое талант? Вечная тема о Моцарте и Сальери, с какой-то благодатно-моцартианской легкостью задетая Пушкиным, но им далеко не исчерпанная, тема солнечного и лунного света, тема теневой стороны. Вероятно, Фельзен был из породы “безблагодатных”. Но многим доморощенным Моцартам, с их рассказами и повестушками, где и люди и пейзаж “совсем как живые”, опасно было бы его соседство. Фельзен никого не захватывает, не “берет за жабры”. Творческая природа его пассивна. Но дает он гораздо больше, чем обещает, – и кто сделает усилье, чтобы привыкнуть к его путаным, как будто бескостным периодам, к маниакальному нагромождению эпитетов, к душно-комнатной атмосфере его романов, к его призрачным героям, к его Леле, наконец, в которой есть кое-что от Беатриче, а кое-что от несносной рижской барышни, кто захочет в его сочинения вчитаться, тот убедится, что в них есть видение и открытие. Ни с какими другими книгами спутать их нельзя. Никакими другими книгами нельзя их заменить. Лелю забудешь через полчаса, а от книг исходит свет, которому нет имени.

Как он погиб? О том, как попал он в немецкую западню, известно в точности, а дальнейшее, вероятно, совпадает со всеми бесчисленными, однообразно-ужасными рассказами. Но невольно, мысленно проверяя человека, – спрашиваешь себя: как держался он там, в каком-нибудь бухенвальдском аду? Даже мысленно нельзя было бы никого осудить за возможное малодушие, за крики, слезы, мольбы, за все то, жалкое и бессмысленное, что у Достоевского на всю жизнь потрясло старого пьяницу в судьбе графини Дюбари. На таком экзамене кто застрахован от срыва? Но верю и знаю, что у Фельзена срыва не было – ни в словах, ни в поступках, ни в помыслах. Было все как надо.

* * *

Штейгер.

Собственно говоря, Штейгер – не жертва: его никто не арестовывал, никто никуда не увозил, и умер он не в концентрационном лагере, а в санатории. С формальной точки зрения никто в его смерти не виновен. Но в тех редких письмах его, которые доходили до меня из Швейцарии во время войны, настойчиво, на разные лады, повторяется утверждение: не могу жить в этом страшном мире, не могу думать о том, что делается вокруг, не жду ничего хорошего после конца войны, не могу, не в силах, не хочу…

Я достаточно хорошо знал Штейгера, чтобы не сомневаться в его искренности. Оттого для меня он – жертва, такая же, как и другие. С очередным приступом давнего своего туберкулеза он, вероятно, еще раз справился бы, как справлялся прежде, не будь в нем подорвана воля к этому. Даже с виду он был такой: худощавый, слегка гнущийся, хрупкий, “подстреленная птица”, сказал о нем кто-то, – казалось, дунуть на него, ничего не останется… А тут подуло так, что разлетелось пол-Европы. Куда ему было устоять!

Штейгер в моем воспоминании – это Ницца, темные жаркие ночи над морем, южные, большие звезды, ветер, пальмы. Он прожил в Ницце почти безвыездно лет десять, а я постоянно проводил там летние месяцы, и из года в год, чуть ли не каждый вечер, мы с ним встречались и бродили по городу. Говорили по привычке все больше о стихах, о том, какие кто пишет стихи, о том, как бы надо их писать. И еще – о Петербурге.

В Петербурге он, насколько помню, никогда не был, или если и был, то ребенком. Но этот утонченный, трагический, обреченный буржуазно-богемно-литературный Петербург последних предреволюционных лет представлялся ему чем-то вроде потерянного рая, и не раз он вздыхал, что поздно родился. Уступая его просьбам, я вспоминал мелочи, далекие мимолетные встречи, обрывки чужих речей, – он слушал жадно и все переспрашивал: “Ну, а Ахматова что ответила?” – “Не помню, что ответила Ахматова”. – “Воображаю, как Сологуб рассердился!” – “Да, да, рассердился ужасно”… И так без конца. Иногда я недоумевал: “Дорогой мой, что вам все это? Мертвый мир, которого вы не знали”.

Но он не сдавался: “Совсем не мертвый, для меня живее живого… а вот вы еще обещали рассказать про «Балаганчик», как Мейерхольд ставил его в Тенишевском зале. Неужели так было плохо?”

Петербург для тех, кто когда-либо жил в нем, незабываем. “Словно солнце мы похоронили в нем”. Не камни, конечно, не только камни, а петербургский особый жизненный стиль, каким он сложился в начале двадцатого века, в загадочном, смутном и все же совершенно несомненном предчувствии того, что вскоре должно было случиться. Петербургские разговоры, из рода “nous avons dit souvent d’impérissables choses”[65]. Обольщаемся мы или нет, как знать? Не случайно, однако, некоторым бывшим петербуржцам и до сих пор еще чудится отблеск “какого-то чудного пламени”, над ними носившегося. Но что все